Каплун. Боже мой, курочка, как ты печальна, что с тобой?
Пулярда. Дорогой друг, спроси меня лучше, чего у меня больше нет. Проклятая служанка взяла меня на колени, воткнула мне иглу в зад, закрутила на нее мою матку, выдернула и бросила на съедение кошке. И вот я лишилась способности принимать благосклонности певца утра и нести яйца.
К. Увы, моя милая, я потерял больше, чем вы; они надо мной проделали вдвойне жестокую операцию. И вы и я лишились утешения в этом мире; они вас сделали пулярдой, а меня каплуном. Единственное, что смягчает мое плачевное состояние, это – разговор, подслушанный мною на днях, около моего курятника, между двумя итальянскими аббатами, которым причинили тот же изъян, чтобы они могли петь папе более чистыми голосами. Они говорили, что люди начали с обрезания себе подобных и кончили тем, что стали их охолащивать: они проклинали судьбу и род человеческий.
П. Как, только для того, чтобы у нас голос был чище, нас лишили лучшего, что у нас было?
К. Увы! бедная моя пулярда, это сделано для того, чтобы мы лучше жирели и наше мясо сделалось более нужным!
П. Ладно, но от того, что мы станем более жирными, станут ли они также жирнее?
К. Конечно, потому что они собираются нас съесть. П. Съесть нас! О, чудовища!
К. Да, они обычно так и делают. Сначала сажают нас в темницу на несколько дней, заставляют глотать изобретенное ими месиво, выкалывают нам глаза, чтобы лишить нас развлечений. А затем, с наступлением праздников, ощипывают нам перья, перерезают горло и жарят. Потом нас подносят на широком серебряном блюде; каждый высказывает о нас суждение, над нами произносят погребальное слово; одни говорят, что мы пахнем орехом, другой одобряет наше сочное мясо; хвалят наши ножки, крылышки, гузки, и таким образом наша история в этом мире кончается навсегда.
П. Что за отвратительные негодяи! Я близка к обмороку! Как! Я буду изжарена и съедена! Неужели у этих злодеев нет никаких угрызений совести?
К. Никаких, мой дружок. Оба аббата, о которых Я вам рассказывал, говорили, что люди не испытывают угрызения совести от вещей, вошедших у них в привычку.
П. Омерзительная порода! Бьюсь об заклад, что, пожирая нас, они еще смеются и шутят, как ни в чем не бывало.
К. Вы угадали. Но да будет вам известно к вашему утешению (если это только утешение), что эти скоты – двуногие, как и мы, но стоящие гораздо ниже нас, потому что не имеют перьев – поступают так же весьма часто и с себе подобными. От обоих моих аббатов я слышал, что все императоры, как христианские, так и греческие, не упускали никогда случая выкалывать глаза у своих родных и двоюродных братьев; что даже в стране, где мы живем, был такой, именуемый Простодушным, приказавший ослепить своего племянника Бернара. Но что касается поджаривания людей, так это самое обычное дело у этой породы. Мои аббаты рассказывали, что было изжарено более двадцати тысяч людей – только потому, что у них было свое определенное мнение, которое каплуну было бы объяснить затруднительно, да к тому же оно для меня не важно.
П. Очевидно, их жарили, чтобы потом съесть. К. Не решусь это утверждать, но, припоминаю, слышал ясно, что существует много стран, в их числе еврейская, где люди съедали друг друга.
П. Пусть так! Справедливо, чтобы такая порода сама себя пожирала, и чтобы земля была от нее очищена. Но мне, существу мирному, мне, никогда не делавшей зла, мне, кормившей этих чудовищ снесенными яйцами, быть выхолощенной, ослепленной, обезглавленной и изжаренной! Неужели с нами так поступают и в других частях света?
К. Оба аббата говорили, что нет. Они утверждают, что в стране, называемой Индией, более обширной, более прекрасной и плодородной, чем наша, у людей существует закон, уже тысячелетие запрещающий употреблять нас в пищу; что даже некий Пифагор, странствовавший среди этих справедливых народов, привез в Европу тот человеческий закон, которому следовали все его ученики. Эти добрейшие аббаты читали Порфирия Пифагорийца [1], написавшего прекрасную книгу против вертела. О, великий человек! Божественный человек, этот Порфирий! С какой мудростью, с какой силой и каким нежным почтением к божеству доказывает он, что мы – союзники и родственники людей, что бог дал нам такие же органы чувств, такую же память, тот же неведомый зародыш понимания, развивающийся в нас до определенно! точки в силу вечных законов, не преходимых никогда ни людьми, ни нами. Действительно, дорогая моя пулярда, не было бы оскорблением божества сказать, что мы обладаем чувствами, чтобы не чувствовать, мозгами, чтобы не мыслить? Такое измышление, достойное, как они говорят, безумца, именуемого Декартом, не было бы верхом комизма и тщетным извинением варварства.