Гнев царя разгорался все ярче и ярче по мере того, как ему докладывали, что русские города один за другим сдаются авантюристу. Не доверяя командовавшему войском Басманову, Борис послал Шуйского сменить его[125]. В январе 1605 года дружины сошлись в битве при Добрыничах, и Димитрий, потерпев жестокое поражение, был вынужден отступить на Путивль[126]. Он потерял всех своих пеших ратников, а каждого плененного русского, сражавшегося на его стороне, безжалостно вешали при приказу Бориса.
Надежда оживала в его сердце, но шли месяцы, напряженность не разряжалась, и надежда эта вновь блекла, а застарелые язвы прошлого продолжали саднить, разъедая душу и подрывая силы царя. Кошмар Лжедимитрия преследовал его, желание узнать, кто он такой, не давало покоя, но царь никак не мог разгадать эту головоломку. Наконец как-то апрельским вечером он послал за Смирновым-Отрепьевым, чтобы снова порасспросить его о племяннике. На этот раз Отрепьев пришел, трепеща от страха: несладко быть дядькой человека, доставляющего столько треволнений великому правителю.
Борис вперил в Отрепьева испепеляющий взгляд своих налитых кровью глаз. Его круглое бледное лицо осунулось, щеки отвисли, а дородное тело царя утратило былую силу.
– Я призвал тебя для нового допроса, – сообщил царь. – Речь пойдет об этом нечестивце, твоем племяннике Гришке Отрепьеве, о монахе-расстриге, объявившем себя царем Московии. Уверен ли ты, раб, что не дал маху? Уверен или нет?
Зловещая повадка царя, свирепое выражение его лица потрясли Отрепьева, но он нашел в себе силы ответить:
– Увы, твое высочество, не мог я ошибиться. Я уверен.
Борис хмыкнул и раздраженно заерзал в кресле. Его наводящие ужас глаза недоверчиво смотрели на Отрепьева. Разум царя достиг того состояния, в котором человек уже никому и ничему не верит.
– Врешь, собака! – злобно зарычал Борис.
– Твое высочество, клянусь…
– Врешь! – заорал царь. – И вот тебе доказательство. Признал бы его Сигизмунд Польский, будь он тем, кем ты его называешь? Разве не подтвердил бы Сигизмунд мою правоту, когда я разоблачил монаха-расстригу Гришку Отрепьева, будь я действительно прав?
– Братья Нагие, дядья мертвого Димитрия… – начал было Отрепьев, но Борис вновь оборвал его.
– Они признали его после Сигизмунда и после того, как я послал обличительную грамоту, да и то не сразу, а спустя долгое время, – заявил царь и разразился проклятиями. – Я утверждаю, что ты лжешь! Как смеешь ты, раб, хитрить со мной? Хочешь, чтобы тебя вздернули на дыбу и разорвали на части, или добром правду скажешь?
– Государь! – вскричал Отрепьев. – Я верно служил тебе все эти годы.
– Говори правду, раб, если надеешься сохранить шкуру свою! – загремел царь. – Всю правду об этом твоем грязном племяннике, если он на самом деле племянник тебе!
И Отрепьев в великом страхе наконец-то выложил всю правду.
– Он мне не племянник, – признался боярин.
– Не племянник?! – в ярости взревел Борис. – Так ты посмел солгать мне?
Ноги Отрепьева подломились. Он в ужасе рухнул на колени перед разгневанным царем.
– Я не солгал… Не то, чтобы совсем уж солгал. Я сказал тебе полуправду, государь. Звать его Гришка Отрепьев. Под этим именем его знают все, и он на самом деле монах-расстрига и сын жены брата моего, как я и говорил.
– Но тогда… тогда… – Борис растерялся, и вдруг до него дошло. – А кто его отец?
– Штефан Баторий, король польский. Гришка Отрепьев – внебрачный сын короля Штефана.
У Бориса на миг перехватило дыхание.
– Это правда? – спросил он и сам же ответил себе: – Понятное дело, что правда. Хоть что-то прояснилось наконец… Наконец-то. Ступай…
Отрепьев, спотыкаясь, вышел вон. Он благодарил Бога за то, что так легко отделался. Боярину было невдомек, сколь мало значила для Бориса его ложь в сравнении с правдой, которую он все же поведал царю, правдой, пролившей ужасающий, ослепительный свет на мрачную тайну Лжедимитрия. Головоломка, так долго мучившая царя, наконец-то была решена.
Этот самозваный Димитрий, этот монах-расстрига был побочным сыном Штефана Батория, католика. Сигизмунд Польский и воевода Сандомирский вовсе не пребывали в заблуждении. И они, и другие высокопоставленные польские дворяне, вне всякого сомнения, прекрасно знали, кто он такой, и поддерживали его, выдавая за Димитрия Иоанновича, желая обмануть чернь и помочь самозванцу захватить русский престол. Тем самым они стремились внедрить в Московию правителя, который был бы поляком и католиком. Борис был наслышан о фанатичной набожности Сигизмунда, который, движимый благочестием, однажды пожертвовал шведским троном, и прекрасно понимал смысл и суть этой интриги. Разве не говорили ему, что в Краков наведывался папский нунций? Разве не поддерживал этот нунций притязаний самозванца? Почему же Папу так интересует московский трон и престолонаследие на Руси? С чего бы вдруг римскому священнику помогать человеку, стремящемуся стать правителем православной страны?
