В тот сентябрьский вечер, потрясенная, она сидела в своих покоях, надеясь и не смея надеяться, что ей удастся еще раз хоть одним глазком взглянуть на Себастьяна. Было уже довольно поздно, когда к Анне пришла донна Мария де Градо с известием, что Эспиноса сейчас в келье отца Мигеля. Испугавшись, что он уйдет тайком, так и не повидавшись с ней, и не обращая внимания на позднее время (шел девятый час, и начинало смеркаться), девушка немедленно послала Родероса к священнику с просьбой привести Эспиносу в гостевую комнату. Отец Мигель согласился, и влюбленные – а они уже были на этой стадии отношений – встретились вновь. Обоим было тяжело и больно, оба страдали.
– Боже мой! – вскричала принцесса, отбросив прочь всякую осторожность.
– Боже мой! Что же вы решили?
– Решили, что завтра поутру я уезжаю, – отвечал Себастьян.
– Куда? – Он пожал плечами. – Сначала в Вальядолид, а потом… как будет угодно Всевышнему.
– Когда же я опять увижу вас?
– Когда… когда будет угодно Всевышнему.
– О, какой ужас! Если я потеряю вас… если никогда больше вас не увижу… – Она задыхалась, ломая руки.
– Ну что вы, госпожа, – ответил он. – Я вернусь за вами, когда придет время. К дню Всех Святых[148], или, самое позднее, к Рождеству. И я привезу с собой человека, который поручится за меня.
– Какая нужда мне в поручениях за вас? – запротестовала девушка. – Мы принадлежим друг другу, вы и я. Но вы вольны странствовать по свету, а я беспомощно сижу в этой клетке…
– Да, но ведь в скором времени я освобожу вас, и тогда мы пойдем рука об руку, – он шагнул к столу, на котором стояли рог с чернилами, коробочка с песком, несколько перьев и лежала бумага. Взяв стило, он принялся писать с заметным усилием, ибо короли, как известно, не отличаются прилежанием в учении.
«Я, дон Себастьян, милостью Божией король Португалии, беру в жены светлейшую донну Анну Австрийскую, дочь светлейшего принца Иоганна Австрийского, на основании разрешения, полученного от двух епископов».
Внизу он поставил подпись – такую же, какую во все века ставили португальские короли: El Rey (король).
– Вы удовлетворены, госпожа? – с мольбой спросил он, вручая ей бумагу.
– Как может эта записочка удовлетворить меня?
– Это – обязательство, которое я исполню, как только позволят Небеса.
Услышав это, Анна ударилась в слезы, а Себастьян пустился в увещевания и болтал до тех пор, пока отец Мигель не вынудил его удалиться, поскольку было уже поздно. Тогда принцесса забыла о своих собственных горестях и преисполнилась сочувствия к возлюбленному: нет, она и слышать ничего не желает, он обязан принять все ее достояние – сто дукатов и украшения, в числе которых были золотые часики, усыпанные бриллиантами, и колечко с камеей, изображавшей короля Филиппа. Ну и, наконец, ее собственный портрет размером с игральную карту.
Пробило десять, и отец Мигель спешно спровадил Себастьяна, предварительно приклонив перед ним колена и приложившись к монаршей длани. Затем Себастьян пал на колена перед принцессой и облобызал ее руку. Оба обливались слезами. Наконец он ушел, и скорбящая Анна, опершись на руку донны Марии де Градо, удалилась в свою келью, чтобы выплакаться и предаться молитвам.
Следующие несколько дней она ходила как во сне, бледная и безучастная ко всему, угнетенная сознанием своего одиночества, которое пыталась смягчить, посылая Себастьяну письма в Вальядолид, куда он возвратился. Из всех этих писем сохранилось только два.
«Король и господин мой, – писала она в одном из них, – увы! Какие страдания приносит разлука! Мне так больно, что я умерла бы, если б не испытывала мимолетного облегчения от общения с Вашим Величеством посредством этих посланий. Сегодня я чувствую то же, что чувствовала в любой другой день с тех пор, как мы перестали проводить вместе счастливые и сладостные мгновения. Нынешняя разлука – кара Небес, столь суровая для меня, что я бы осмелилась назвать ее несправедливой, ибо я без всяких на то оснований лишена счастья, которого мне не хватало столько лет и которое я ныне купила ценой страданий и слез. Но, господин мой, я готова вновь пережить все обрушившиеся на меня горести и страдать опять, если это поможет мне уберечь Ваше Величество хотя бы от малой толики невзгод. Да внемлет Всевышний моим молитвам. Пусть положит Владыка мира конец несчастьям и нестерпимым мукам, которые приносит мне разлука с Вашим Величеством. Возможно ли жить после столь долгих страданий и боли?
Я принадлежу Вам, господин мой, о чем Вы уже знаете. И верность, в коей поклялась я Вам, сохраню я и в жизни, и в смерти, ибо даже смерть не вырвет ее из души моей. И будет эта верность бессмертна в веках, как и сама душа…»
Так писала племянница короля Филиппа Испанского удавлившемуся в Вальядолид кондитеру Габриелю Эспиносе. Чем занимался в эти дни он – нам неведомо, известно лишь, что он не был стеснен в передвижениях: именно на городской улице настырная и вездесущая судьба свела его лицом к лицу с Грегорио Гонзалесом, человеком, у которого он работал поваренком, когда тот служил графу Ньеба.
