То, о чем Марк Антуан упомянул лишь вскользь, врезалось в разум Карье: было второе письмо, которое его агенты прозевали. Они еще заплатят за это, но пока, если все правда, надо из осторожности замять это дело, иначе не сносить ему головы. Возможно, Карье и заподозрил блеф, но у него не было средства, при помощи которого он мог бы проверить свои подозрения. Как видите, Марк Антуан неплохо соображал.
— Ваш отец? — прорычал представитель. — Кто же он, ваш отец?
— Депутат Жюльен.
— Что? — Карье встрепенулся, выказывая безграничное удивление. Вы — сын депутата Жюльена?
Он рассмеялся и двинулся вперед, протягивая обе руки.
Как видите, он тоже неплохо соображал.
— Друг мой, что же вы раньше не сказали? Зачем так сконфузили меня? А я-то подумал — конечно, это было глупо с моей стороны, — что вы какой-нибудь мошенник-однофамилец, высланный из Анже!
Он бросился Марку Антуану на шею и сжал его в объятиях.
— Простите меня, друг мой! — взмолился Карье. — Приходите завтра отобедать со мной, и мы вместе посмеемся над этим недоразумением!
Но у Марка Антуана и в мыслях не было обедать с Карье, хотя он охотно дал такое обещание. Когда юноша вернулся в гостиницу, едва веря, что унес ноги, все еще обливаясь потом при мысли о том, что был на волосок от гибели, то немедленно собрал свой саквояж и, воспользовавшись выданными ему в Париже документами, ухитрился без проволочек получить почтовых лошадей.
Наутро, очутившись в Анже и в безопасности, он, недосягаемый теперь для Карье, вновь написал Робеспьеру.
На этот раз Марк Антуан предусмотрительно отправил письмо и своему отцу.
«В Нанте, — писал он, — я застал старый режим в его наихудшем проявлении. — Марк Антуан знал язык свободы и мог взять нужный тон, чтобы заставить патриотов действовать. — Жалкие секретари Карье соперничают в несносном высокомерии, будто лакеи прежних министров. Сам Карье живет в роскоши, окружив себя женщинами и дармоедами, держит гарем и собственный двор. Справедливость и правосудие он смешал с грязью, без суда утопив всех заключенных тюрем в Луаре.
Нант надо спасать. Мятеж в Вандее необходимо подавить, а душителя свободы Карье — отозвать».
Письмо возымело действие, и Карье отозвали в Париж, однако далеко не с позором, а под предлогом ухудшения здоровья. По этой причине его и освободили от обременительных обязанностей городского головы Нанта.
Конвент воспринял его возвращение весьма спокойно.
Даже, когда в начале июля Карье узнал, что Бурбот, его преемник в Нанте, приказал арестовать Гулена, Башелье, Гранмазона и других приятелей Карье из комитета по обвинению в массовых казнях и присвоении национального достояния, изъятого у эмигрантов, он сохранял невозмутимость, сознавая неуязвимость своего положения.
Однако членов нантского комитета привезли на суд в Париж 10 термидора (29 июля 1794 года), в самый памятный день в анналах революции. В этот день пал Робеспьер, а с ним — и плотина, сдерживающая волну народного мщения. Сеятелей ужаса ждало суровое возмездие.
Из истории с Марком Антуаном Жюльеном видно, как проворно ориентировался Карье в обстановке. Следуя в карете за двухколесной телегой, в которой Робеспьера везли на казнь, он сиял и громче всех кричал: «Смерть предателю!» Наутро после казни, выступая с трибуны Конвента, он горячо доказывал, что стал жертвой низвергнутого тирана, ловко обратив себе на пользу стычку с Марком Антуаном и напомнив Конвенту, как его очернили в глазах Робеспьера. Тогда, в жаркие дни термидора, его речь была встречена рукоплесканиями.
Но богиня возмездия уже неотвратимо и безмолвно надвигалась на него.
Среди заключенных, которых цепь странных случайностей привела из Нанта в Париж, был наш старый знакомый Лерой, торговец птицей. Правда, теперь он выступал как свидетель обвинения в деле бывших членов городского комитета.
Рассказав суду о причинах своего ареста, а также о том, что в течение трех лет он сидел, без суда, всеми позабытый, в камере зачумленной тюрьмы Буффе, Лерой затем поведал о страданиях, пережитых им в ту ужасную ночь, когда его везли по Луаре на барже обреченных.
Говорил он просто и без актерства, отчего рассказ звучал еще более убедительно и проникновенно. Публика, заполнившая Дворец правосудия[81], трепетала от страха, рыдала, слушая историю мучений, перенесенных свидетелем, и проливала слезы радости по поводу его чудесного спасения.
Когда Лерой закончил давать показания, зал взорвался рукоплесканиями. Торговец немного растерялся, ибо за всю свою предшествующую жизнь он не видел и не слышал ничего, кроме оскорблений.
Потом, на волне возрождения, нахлынувшей в те дни на пробуждавшуюся от кровавого кошмара Францию, кто-то предложил собрать пожертвования в пользу Лероя.
Так к нему в руки попала толстая пачка ассигнаций и банковских билетов, показавшаяся скромному торговцу целым состоянием. И тогда Лерой тоже прослезился.
Затем присутствовавшая в зале суда публика стала требовать головы Карье. Требование это подхватил весь Париж, и в конце концов члены Конвента выдали Карье революционному трибуналу.
