Он продирался сквозь кусты, придерживая ветки и давая дорогу ей. Аэродром занимал площадь приблизительно с квадратный километр. Взлетной полосы не было: логично, зачем она нужна летательным аппаратам? На посветлевшем ночном небе, как свечи в праздничном чертоге, мерцали звезды. Герман шел и шел, спотыкаясь о всю эту цепкость, ползущую с земли, не дающую ему оторваться.
Почему аэродром в таком состоянии? Возможно, это камуфляж… Если так, то искусно замаскированный звездолет может быть где угодно.
– Внимательно смотри по сторонам, – просипел рыцарь. – Тарелка серебристая. Ее должно быть видно сквозь ветки.
Холодный пот струился по нему. Не бойся.
– Вот. – Герман опустился на одно колено. – И все, – договорил он, ложась навзничь, глядя в небо, с которого уже почти полностью сошли звезды.
Оно порозовело с одного краю, посинело – с другого, созревая для хорошего дня.
Пустое зеркало. Ни злое, ни доброе, а просто ясное и широкое, отражавшее всех: тяжелых, удрученных, извивающихся по этой земле.
Неужели он так запутался. В чем ты жил, старший копирайтер Герман Третьяковский? В каких тесных путях от работы до дома, от дома до работы, в каких эпических червоточинах? Ты ведь даже не мог бы сформулировать, с чем боролся, куда пробивался.
Вышло солнце и озарило поблескивающий сонный лес. Неужели все это и была его жизнь – вещи, окружавшие его, презираемые и воспеваемые им, случайно встреченные люди, непонятые, принятые за других, люди близкие и упущенные, так и не дождавшиеся его, тысячи ничем не закончившихся мимолетных влюбленностей и целые забытые эпохи.
Его обманули, но что такое ложь, если она уже стала частью жизни – опутана корнями, диким виноградом, поросла травой, как бетонные плиты. Увлечения, иллюзии, роли – превратившаяся в единственную реальность игра. И страх, оказавшийся просто болезнью, ведь сейчас он отступил перед последним рубежом.
Там, снаружи, было столько радости.
Ангелина сидела рядом, взяв его за руку и щупая пульс.
– Откуда ты знаешь, как это делается? – с улыбкой спросил Герман.
Она расстегнула его куртку.
– Ты красивый, – сказала девочка, проведя рукой по его груди. – Храбрый. Украл меня.
Герман усмехнулся.
– Я сразу заметила, как ты на меня смотрел.
– Как?
Девочка не ответила, только бросила на него чуть обиженный взгляд.
Что с ее лицом? Ангелина успела накраситься: яркие губы, глаза с тенями, бриллиантовые серьги в ушах. Она как на бал собралась.
– Послушай, Катрин, тебе нужно выбираться отсюда.
Девочка кивнула:
– Я уже вызвала «скорую».
– Когда ты успела?
– Ты искал тарелку, а я набрала.
Нет, Герман никуда не уедет.
– Тебе придется выйти на большую дорогу, чтобы их встретить.
Ангелина не отпускала руки умирающего:
– Я не оставлю тебя.
– Это нужно, малышка.
Сжала губы, словно преодолевая внутреннее сопротивление, а когда справилась с ним, произнесла:
– Если ты просишь…
– И вытри все это.
Всхлипнула, схватила свой маленький клатч, достала салфетки для снятия макияжа неизвестной Герману фирмы
– Мамины? – с улыбкой спросил Третьяковский.
Ангелина, не отвечая, терла и терла лицо.
– Прости. – Герман поднес к губам ее маленькую кисть с покрашенными золотым лаком ноготками. – Мы обязательно полетим.
Девочки вскочила, сняла серьги, бросив их в сумочку и собираясь уйти, чего бы ей это ни стоило.
– Дитя, можешь ли ты сделать последнее одолжение для рыцаря восьмиконечной звезды?
Заплаканная, с размазанной тушью, она с ненавистью посмотрела на него.
– Это будет сложное задание.
Переборов обиду, кивнула.
– Открой рюкзак, – попросил Герман. – И достань карту-схему чакр…
Ангелина вытащила сверток и развернула его.
– Теперь возьми меч и сделай на теле моем семь крестообразных надрезов. Это единственное, что может мне помочь. Не бойся, я завяжу тебе глаза.
Герман отрезал лоскут от своих слишком практичных штанов с карманами на ляжках.
Сахасрара, аджна, вишудха, анахата, манипура, свадхистана и муладхара – заваленные сором источники энергии. Теперь врата нужно отворить. Когда нечего терять, вера идет до последнего, не знает боли, летит на крыльях отчаяния.
– Нажимай сильней, я ничего не чувствую, – кряхтел Герман.
Маленькая Ангелина с завязанными глазами навалилась на меч, и лезвие глубоко вошло в живот.
– Теперь муладжара, – сказал Герман, спуская штаны и устанавливая клинок в нужной точке. – Нажимай…
Он вскрикнул.
– Нажимай, не останавливайся.
Когда все закончилось, Пророк накинул на окровавленное тело одежду и разрешил Ангелине развязать глаза.
– Ступай, – сказал он, побиваемый крупной дрожью. – Иди к дороге, встреть «скорую», не оборачивайся.
Ангелина отвернулась и пошла, высоко поднимая колени, заторможенно отводя ветви кустов. Когда маленькое белое создание почти поглотил лес, фигурка остановилась.
– Я люблю тебя, – крикнула Ангелина.
– Я тоже тебя люблю, Катрин, – тихо произнес Герман и достал из рюкзака связку шнуров.
Он разложил ведущие концы по размерам.
