Что Конни Чейзен, на которую мне было суждено положить глаз, ответила взаимностью, стало чудом, не имеющим аналогов в истории западной части Центрального парка. Стройная блондинка с высокими скулами, актриса, умница, она кружила головы, оставаясь безнадежно неприступной, а обаяние ее живого ироничного ума состязалось с притягательностью распутной влажной чувственности, таившейся в каждом изгибе, и всякий молодой человек на той вечеринке понимал, как отчаянно не хватает в его жизни этой девушки. Что она остановит взгляд на мне, Харольде Коэне, тощем носатом драматурге и паникере двадцати четырех лет от роду, было non sequitur, сравнимо только с рождением восьмерых однояйцевых близнецов. Да, я свободно острю и произвожу впечатление интересного собеседника, но удивительно, как быстро и точно сумело распознать мои скромные достоинства это безукоризненно сложенное виденье!
— Ты просто чудо, — сказала она после часового обмена флюидами, когда мы прислонились к книжным полкам, оставив вальполичеллу и закуски. — Надеюсь, ты соберешься мне позвонить.
— Позвонить? Я мечтал бы прямо сейчас увести тебя отсюда.
— Конец света, — сказала она с кокетливой улыбкой. — Честно говоря, не думала, что произвожу на тебя впечатление.
Я постарался сохранить непринужденный вид, но кровь хлынула по артериям в известных направлениях. Я покраснел — вечная история.
— Я думаю, ты просто ураган, — сказал я, и она покраснела даже еще сильнее.
Вообще-то я не совсем был готов к немедленному согласию. Мое подогретое вином нахальство было лишь попыткой подготовить почву, чтобы однажды, когда я на самом деле предложу перейти в спальню, это не стало полной неожиданностью и не разрушило невыносимо платонической близости. Но оказалось, мне, такому осторожному, любимой жертве неврозов и угрызений совести, принадлежит эта ночь. С пути, который свел нас с Конни Чейзен, свернуть было невозможно, и через час мы метались в самозабвенном па-де-де среди простыней, подчиняясь нелепой хореографии любовной страсти. Никогда прежде у меня не было такой бурной и успешной ночи любви, и потом, когда Конни лежала в моих объятьях утоленная и обессилевшая, я размышлял, как именно судьба собирается взимать свои неотвратимые налоги. Суждено ли мне вскоре ослепнуть? Или стать паралитиком? Какой кошмар предстоит взять на себя Харольду Коэну, чтобы миры смогли продолжить гармоничный круговорот? Но пока это было делом будущего.
Первый месяц прошел без осложнений. Мы с Конни изучали друг дружку и наслаждались каждым открытием. Она оказалась понятливой, пылкой и чуткой, ее воображение раскованным, а познания многочисленными и разнообразными. Она была способна рассуждать о Новалисе и цитировала «Ригведу». Знала наизусть тексты всех песен Кола Портера. В постели не признавала запретов и любила эксперименты, — настоящее дитя будущего. В поисках недостатков приходилось придираться к мелочам. Скажем, она бывала по-детски капризна. Каждый раз в ресторане, выбрав блюдо, передумывала, и обязательно когда уже было неловко менять заказ. И всегда сердилась, когда я объяснял ей, что это не очень хорошо по отношению к официанту и шеф-повару. Через день меняла диеты, всей душой предаваясь одной, а потом отвергая ее в пользу какой-нибудь новомодной теории похудания. Хотя нельзя сказать, что у нее был лишний вес. Как раз наоборот. Ее фигуре могли позавидовать манекенщицы из «Вог». Но комплекс неполноценности, изумивший бы даже Кафку, доводил ее до мучительных приступов самокритики. Тогда она называла себя жалким ничтожеством, бездарью, которой нечего лезть в актрисы и тем более браться за Чехова. Мои возражения действовали более-менее ободряюще, и я слагал всё новые гимны ее душе и телу, понимая, впрочем, что, если б не ее собственная целеустремленность, никакие доводы бы не помогли.
Волшебная сказка закончилась в один день, примерно через полтора месяца, из-за беспечности Конни. Ее родители устраивали пикник в Коннектикуте, и мне предстояло наконец познакомиться с семейством Чейзенов.
— Папа — класс, — с уважением рассказывала Конни. — И в отличной форме. И мама прелесть. А твои?
— Прелесть… я бы не сказал, — признался я.
Честно говоря, я не очень высоко оценивал внешние достоинства моих близких, сравнивая родственников по материнской линии с культурами, какие обычно разводят в чашке Петри. У меня были напряженные отношения с родней, мы вечно доставали друг друга, воевали, хотя все-таки оставались близки. Ни одно ласковое слово ни разу не сорвалось с их уст — ни на моей памяти, ни, подозреваю, с тех пор, как Господь поставил свой завет с Аврамом.
— Мои не ссорятся, — сказала Конни. — Они попивают, но очень обходительны. И Дэнни тоже милый. (Ее брат.) Правда, странноватый, но ласковый. Он сочиняет музыку.
— Мне уже не терпится их увидеть.
— Главное, чтоб ты не втрескался в мою сестренку, Линдсей.
— А как же.
— Младше меня на два года, страшно заводная и сексуальная. Всех сводит с ума.
— Звучит интригующе, — сказал я.
Конни погладила меня по щеке.
