— Я еще приду за тобой. Когда-нибудь.
— Приходи, — пожал плечами Зимин.
— Не боишься?
— Семи смертям не бывать…
В стационаре ему не выдали костылей — ампутировали один палец на ноге и перед Новым годом выписали домой, дальше болеть воспалением легких. Но, видно, ледяная глыба растаяла не совсем — осталась в груди крошечной ледышкой. И когда чокнутые мельники опять крутили в небе свои жернова-шарманки, а невидимые ведьмы заглядывали в окна под свист и хохот призраков в саванах, Зимин жалел не об их развеселых плясках, а о том, что так и не узнал чего-то важного.
И не узнает до тех пор, пока не согласится надеть на себя волосатый мешок из-под сахара и не отправится бродить по лесам, изображая силу, которая укорачивает день и ведает безвременной смертью. Или удлиняет день и ведает преходящей жизнью — что, собственно, одно и то же.
