— Ты, возможно, забыл, Марк Красс, за что мы боремся. Ты просишь эскорт? Очень хорошо. Можешь взять его. Следовательно, я даю тебе твоего отца и брата, твоих родственников и друзей — всех тех, кто был несправедливо убит и чьих убийц я преследую. Пусть они позаботятся о твоей безопасности.
Интересно, как он это воспримет? Что в нем сильнее — амбиции или гордость?
Красс посмотрел на меня, оценивая с головы до ног, как финансисты оценивают своих конкурентов по бизнесу. Наконец он пожал мощными плечами и сказал:
— Я — в полном твоем распоряжении, генерал.
В его тоне не было и намека на стыд или раскаяние.
Все дело в том — и Красс прекрасно знал об этом, — что я не мог выделить ему людей, которых он просил, а если уж на то пошло, я не настолько ему доверял, даже если бы и мог. Кроме всего прочего, сами солдаты находились на опасной грани мятежа. Все две сотни стадий по самой богатой области Италии я вынуждал их соблюдать присягу: никаких погромов, никаких грабежей. Мой мирный договор с Митридатом лишил их огромной добычи, о которой они мечтали, от разграбления Азии. Их настроили сражаться за завоевание собственной страны, и теперь последовала неизбежная реакция. В лагере шли разговоры о массовом дезертирстве — не на сторону марианцев, а домой. Ветераны бессвязно говорили в пьяной ностальгии о своих домах в деревне. Восстановить дисциплину стало почти невозможно, не провоцируя безобразных инцидентов. А такие инциденты, в свою очередь, означали репрессии — прилюдную порку, физическую расправу.
Если бы Норбан напал на нас еще пару недель спустя, весь ход войны мог бы быть совсем другим.
Мои шпионы сообщили о его выступлении из Капуи; он сошел с Аппиевой дороги и направлялся через заросли дикого кустарника у горы Тифаты[148]. Я разделил командование с Метеллом Набожным — его невероятная сонливость скрывала большие тактические навыки — и оставил лишь жалкое подобие гарнизона в Ноле. От перспективы настоящего сражения мои легионеры значительно приободрились. Я повел их в гору стремительным шагом по старой дороге через Свессулу и Калатию[149]. Даже сейчас, после всех этих недель проволочек и колебаний, Норбан застал нас врасплох в скалистой долине, далекой от человеческого жилья, набросившись на нас с холмов в густом предрассветном тумане.
Но даже в самом первом столкновении мне стало ясно, какое преимущество я имел в своих опытных, закаленных в сражениях отрядах. Не было никакого замешательства, никакой паники. Несколько быстрых слов возглавляющих колонны и центурии — и они образовали полый квадрат для защиты. Когда я появился с нашего правого фланга со своей конницей, то увидел, что атака уже приостановлена. Трубы ревели знакомые сигналы. По мере того как рассеивался туман, наши ряды устремились в контратаку. Солдаты Норбана как-то неуверенно смешались. Я слышал, как их офицеры выкрикивали противоречивые приказы, и ухмылялся про себя.
Мы преследовали Норбана до стен Капуи: шесть тысяч его воинов сложили головы или были ранены по пути. Когда мои центурионы составили рапорты о наших потерях, они насчитывали лишь семьдесят человек, и по крайней мере половина из них полегла в первые же моменты нападения Норбана: то были часовые, выставленные в отдаленных пикетах. Первое же сражение на земле Италии принесло мне сокрушительную победу.
За несколько дней до этого мне пересказали видение, представшее одному авгуру на том самом месте, где произошло сражение: ему привиделся образ козла, бодающего воздух, который постепенно поднимался все выше и выше и рассеялся в обширной черной туче. Фортуна, как всегда, предупреждала меня о грядущем успехе.
В благодарность я назвал именем Дианы, богини-покровительницы этих мест, местный источник, известный заживляющими свойствами его вод. Здесь я принес жертву и установил бронзовую табличку с кратким описанием моей победы. Богиня имеет много имен и много лиц. Благоразумно будет почитать их все.
Вскоре после этого я получил первую депешу от Помпея, который писал, что успешно провел сражение против трех вражеских полководцев. Он счел бы великой честью, если я потратил бы свое ценное время и посетил его лагерь. Посыльный, подкупленный, как мне теперь кажется, самим Помпеем, пространно распространялся о личной храбрости своего командира: как он голыми руками схватился с огромным всадником-галлом и повел своих воинов в победную атаку.
Я слушал вполуха подробности, которые скромный молодой человек не смел поместить в своем донесении. Честно говоря, я был более обеспокоен известием, что марианцы вербуют галлов, чтобы те сражались на их стороне. Старый Марий, несмотря на все свои недостатки, никогда не допустил бы этого.
Однако, когда победа у подножия Тифаты благополучно осталась позади, я мог позволить себе передохнуть несколько дней. В сопровождении нескольких своих высших офицеров и отряда ветеранов я выехал в лагерь Помпея.
Он устроил для меня пышный парад. Его лагерь казался образцом военной дисциплины; легионеры были выстроены в парадном обмундировании с почти геометрической точностью.
