Я вел левое крыло, неопытные отряды. Всю ответственность я взял на себя. Мы дрогнули, отступили в замешательстве назад. Копья свистели, пролетая в воздухе, — сердитые змеи, выжидающие момента, чтобы ужалить. Шум был оглушительный, а ночной ветер дул нам в спины, словно бушевало море.
Я ехал на белом жеребце, который был ясно виден, словно привидение в вечернем тумане. Запах крови стоял в моих ноздрях, искры летели от ударов стали о сталь. Конь ринулся вперед, когда мои погонщики стали стегать хлыстами по его крупу. Копья застревали в моем плаще, позади меня. Судьба. Но мы были вынуждены отступить назад, далеко от городских стен, — лица, белые от паники, мой конь осторожно ступал по невидимым мертвым телам, раненые извивались и выли, когда подбитые гвоздями сапоги топтали их живую плоть.
Как долго длилось сражение? Два часа, три? И в наших ушах все время завывал ветер да звучали крики почуявших кровь луканских крестьян. Кровь стекала по руке, держащей меч. Моя? Их? Мое сердце колотилось, плечо болело, рот пересох от гнева и отчаяния.
Назад, медленно назад! И луна зловеще светила красным светом, поздняя луна урожая, выглядывающая сквозь нагромождение туч, кровь, запекшуюся черным на покрытых тенями агонизирующих лицах, похожих на черепа в проблесках холодного света. Золотое сияние в лунном, шепот серебряного дождя стрел. То здесь, то там возникало пылающее копье, летящее, словно метеор, гаснущее с быстрым шипением под ногами.
Медленно, непрерывно сражаясь, мы отошли к нашему лагерю у Храма Венеры, но там устояли, и в полночь враги отступили. И там через час меня нашел гонец от Красса.
Правое крыло одержало большую решающую победу, а я и не знал об этом!
Красс отогнал самнитов на пять миль от Рима, туда, где встречаются Тибр и Аниен[153]. Он взял в плен три тысячи солдат и ждал моих распоряжений. Однако Красс и его легионеры голодны и не имеют никакого продовольствия. Он был бы благодарен, если бы я послал ему провизию. Он с нетерпением ждет встречи со мной на следующее утро.
Это был великий день для Рима.
Я автоматически отдавал приказы. Гонец смотрел на меня во все глаза, любопытный, немного напуганный, удивленный, но все же осторожный. Он усердно отсалютовал мне и отбыл. Факелы вспыхнули в ночном ветре с моря.
Марк Красс выиграл сражение у Коллинских ворот. Красс. Осторожный приспособленец с серым лицом. Аргентарий. Красс. Ты и это предвидела, Фортуна?
На рассвете предводители луканов, услышав о победе Красса, отправили в мой лагерь парламентеров с официальным предложением об их сдаче. Я принял это предложение и отдал приказ обезоружить их. Взял конный отряд и поскакал до Аниена — в утреннем воздухе с запавшими глазами, небритый, — чтобы поздравить Красса. Война была закончена, и Рим был моим. Но мысль о Крассе не доставляла никакой радости, лишь вызывающее тошноту признание, что в конце концов победа осталась не за мной.
Я умираю, но как хорошо жить! О, богиня Венера, как же хорошо быть живым! Пока солнце еще может согревать меня, пока я могу смеяться, и пить, и вспоминать старые страсти, пока мелодия, сыгранная на лире, может еще вызывать хрупкие воспоминания моментов наслаждения…
Они уничтожат мои слова, если смогут, — Помпей, самодовольные, глупые, всесильные родственники Метеллы, мелочные, подлые, амбициозные людишки, которые боятся вспоминать правду. Они уничтожат мои слова и перепишут прошлое по своему разумению. Меня некому будет защитить перед потомками. И все же эти слова должны быть написаны. Я доверился Лукуллу. К кому еще я мог бы обратиться? И все-таки даже Лукулл может счесть, что обо мне лучше забыть, когда я умру.
Когда я умру. Холодная земля отделит тяжелую плоть от моих костей, пыль осядет на череп, корни прорастут в моем чреве. Я стану никем, обычным призраком. Или божеством. Но божество должно возродиться из огня, как легендарный Феникс. Я напишу в своем завещании, чтобы меня сожгли на погребальном костре, как были сожжены герои Гомера, а мой прах запечатали в красивую греческую урну, где никакие проросшие корни или черви не смогут нарушить моего покоя.
В своих долгих, медленных, серых старческих снах я позабыл о триумфах и победах, об орлах под грозовым небом, женских объятиях, кричащей толпе — о символах власти. Мой ум устремлен в неясное будущее, плывет по течению тихих рек, несущих свои золотые воды в этом призрачном Элизиуме[154], стране лотоса, где на меня снизойдет покой, а мои амбиции покажутся лишь блестящими безделушками из давно ушедшего прошлого.
И умираю не только я один. Сам Рим погружается в темноту вместе со мной, как восковая фигурка, проткнутая ведьминой иглой, приносит смерть человеку, чьим именем она названа. Старый Рим умирает во мне, Республика падет, когда мое сердце перестанет биться. Только коршуны и отвратительные вороны будут ссориться над нашими скелетами, терзая плоть прошлого.
