— А я, следовательно, грубая личность. Ты предпочла бы, чтобы я последовал примеру Руфа. Но, как я уже однажды высказался, я предпочитаю жить для моей страны, чем умереть за нее. А что такое изгнание, если не смерть? Только название другое.
— Ты будешь жить, — сказала Клелия, — но ты будешь жить только ради себя самого.
— Есть причины и похуже.
Я накинул на плечи плащ и отправился на свидание со Сцеволой.
Эта встреча оказалась, должен признать, во многом такой, как и предсказывала Клелия. Судебный иск был прекращен. На встрече Сцевола присутствовал не один; был еще Филипп, старший консул, сухой, жестокий, практичный аристократ, который дал весьма ясно понять, что для меня найдется местечко в сенатской партии, если таков мой выбор. Это было то, что я давным-давно задумал; все же пока слова Клелии были неприятно свежи в моей памяти, я осторожно медлил, держась общей темы нашего отвращения к обывателям и их сторонникам. В частности, говорил Филипп, сенат горит желанием дискредитировать Мария. Царь Бокх, насколько он понял, сделал мне еще один подарок в виде большой золотой колонны, запечатляющей передачу Югурты в мои руки. Нет ли там упоминания о Марии? Хорошо. С учетом моих услуг сенат не будет против, если я пожертвую эту памятную колонну в храм Юпитера на Капитолии.
Это, как он, вероятно, знал, был именно тот жест, который был мне по душе, и я торжественно поблагодарил сенат в его лице за такую привилегию. Посвящение будет сделано очень скоро. Филипп удовлетворенно замурлыкал и начал осторожно зондировать меня по вопросу избирательной реформы, которая задела интересы италиков. Я как можно скорее направил разговор в другое русло. Каковы бы ни были мои амбиции, я еще не принадлежал ни к какой партии. Филипп понял намек и сменил тему, после одинаково неудачной попытки выяснить мое личное мнение о Друзе. Мы расстались друзьями. Но я, как всегда, недооценил слепую жестокость чувств организации.
Той ночью я взял Клелию силой. Вся моя вина, презрение и ненависть к самому себе, в которых я так долго себе не сознавался, вылились на нее в этом акте насилия. Словно я мог заставить ее согласиться с помощью моей превосходящей силы. И все же, сказал я себе, когда все было кончено и я отпустил ее, не сказав ни слова, в свою комнату, и все же, неужели ее согласие имело значение? Действия и их последствия — вот с чем надо считаться. Все остальное — ничего не значит.
Я спал плохо, меня беспокоили навязчивые и зловещие сны. Но я не сознавался, что моральное презрение Клелии действовало на меня. Она задела мою гордыню, но это лишь послужило укреплению моей воли. Если у меня и были сомнения прежде, я решительно отверг их теперь.
Глядя в зеркало на свое обезображенное лицо, мрачное и морщинистое при ярком утреннем свете, я, казалось, видел свое будущее более ясно. Но сомнение и отвращение все еще ныли у меня в мозгу, отказываясь успокоиться.
Ливий Друз был избран трибуном чуть менее чем месяц спустя, поддерживаемый сенатской партией, провозгласив своей целью сокращение власти обывателей в судах. О вопросе избирательной реформы даже не упоминалось — Друз явно научился некоторой осторожности. Но постепенно его положение становилось все более и более затруднительным. Обыватели, видя, что они могут потерять свое влияние в судах, препятствовали ему как только могли. Его италийские сторонники прибывали в Рим в постоянно увеличивающихся количествах и устраивали шумные публичные выступления. Всем и каждому было известно, что Друз контактирует с лидерами марсов и самнитов. Пару месяцев спустя любой дурак мог бы понять, что висело в воздухе. Тревожней всего было то, что Друз оказался эпилептиком. Однажды на публичном собрании он упал на землю корчась, с пеной у рта. Его противники не замедлили сделать политический капитал из его болезни.
В начале лета уже не оставалось никаких сомнений, когда однажды утром мы пробудились и услышали повергшее всех в изумление сообщение, что армия марсов находится фактически на расстоянии одного марша от Рима. На самом же деле оказалось, что они не затевали ничего более опасного, чем крупномасштабное выступление в поддержку Друза. Потребовалось некоторое время, чтобы утихла паника. Неделю или около того спустя консул Филипп получил анонимное предупреждение о том, что его замышляют убить на ближайшем публичном празднестве. Предупреждение вело к Друзу.
«Как характерно для него, — думал я, — повстанец, обремененный совестью, идеалист, неспособный скрыть следов».
