Я думал о своей жене и дочери, оставленных в одиночестве теперь в высоких мраморных покоях белого дома на Палатине. Наше расставание было торжественным и официальным: традиция, как всегда, предлагала формулу, которая могла бы перекинуть мостик и в самой невыносимой ситуации. Но ситуация осталась неразрешенной и неразрешимой. Я покачал головой и поскакал легким галопом вперед, пока не догнал Мария, а потом поехал с ним бок о бок. Воздух был холоден и чист, перед нами расстилались невысокие холмы и отвесные ущелья кантонов марсов. Марий повернулся в седле, приземистый и неуклюжий, и оскалился, словно пес, почуявший вепря.
Нравится мне или нет, но начавшаяся война породила между нами некое любопытное товарищество. Длинные месяцы, которые мы провели в Нумидии и Галлии, не прошли без следа; они не имели ничего общего с Римом и его мучительными проблемами, они существовали как нечто обособленное.
«Возможно, и есть ответ, — размышлял я, — разделять целеустремленную преданность Мария действию».
Я ответил ему веселой улыбкой. Но я не забыл последних слов Сцеволы.
Моя память, проигрывая это время уныния, вспоминает лишь отдельные картины, живые моменты радости или отчаяния. Я помню, как стоял однажды с Марием на берегу реки Лирис[82] холодным октябрьским утром, наблюдая за тем, как посиневшие окровавленные тела римских легионеров плывут по течению. Полководец, какой-то неопытный консул, вступил в сражение вверх по реке во главе неподготовленных рекрутов вопреки совету Мария. Он обладал всем горячим энтузиазмом штатского человека. Плывущие сейчас мимо меня были те, кого он вел через реку, но сколько из них достигли противоположного берега живыми?
Марий с дикарским наслаждением пошел на штурм лагеря победившего врага в полночь. Но ущерб нашему войску был уже нанесен. Это было не единственное, а одно из многих наших поражений, которые мы несли по неопытности высшего командования. Всю ту осень мы сражались на объятых пламенем полях, дым от которых лишал нас зрения, в виноградниках и фруктовых садах, никого не щадя и не прося пощады. Мы все еще вели бои, когда с Апеннин подули зимние бураны, мы преодолевали заснеженные ущелья, в нехватке людей и продовольствия, смущаемые противоречивыми приказами из Рима, сосредоточенные лишь на выживании. Но каким-то образом держали оборону. Весной мы наконец-то разбили племя марсов в решающем сражении, отогнав их по сельской местности до их огороженных живой изгородью виноградников. Наши лучники срезали их, когда те карабкались по стенам, спасая себе жизнь. Я все еще был со всадниками, хотя нам пришлось убить треть наших коней ради пропитания в голодные дни наступившей зимы, и мы с криками скакали по каменистым полям в погоню за выжившими. В тот день было шесть тысяч павших.
— Нет триумфа без марсов или над марсами, — процитировал Марий, когда все было кончено. — Этой поговорки мы больше не услышим.
Несколько дней мы отдыхали близ Лаверны[83], в нескольких милях от италийской крепости Корфиний[84]. Италийцы, как мы слышали, учредили собственный сенат с консулами и преторами, точно как в Риме.
«Даже в неповиновении, — думал я, — они признают наше превосходство».
В Лаверне мне был подан еще один знак Судьбы. Огромный столб желтого огня устремился в небо и бил в течение двух дней, пока не угас. Гадатели предсказывали, что правительственную власть возьмет в свои руки человек редкой храбрости и необычной внешности и избавит Рим от всех его бед. Кто еще мог быть этим человеком, как не я? Именно это и шепнул мне один из предсказателей по секрету. Он поведал, что моя храбрость была непревзойденной, а желтый огонь со странными красновато-алыми языками пемзы, которые он выплевывал вверх, несомненно намекал на мои непокорные светлые волосы и родимые пятна, — и попросил извинения за прямоту, — которыми боги в своей мудрости сочли приемлемым отметить меня. Я дал ему золота и заставил пообещать не объявлять всем того, что он мне сказал. Потом я принес жертву Фортуне, покровительствовавшей мне богине, которая в момент кризиса привела меня в Нумидию и Каппадокию и которая не оставляла меня и сейчас.
Вскоре после этого случая произошло странное событие с Марием при встрече с Помпедием Силоном. Возможно, они вспомнили о своем кровном родстве — казалось, они вели военную кампанию точно так же, как проводили бы соревнования по борьбе в сельской местности — испытание умения без враждебности. Однажды вечером обе армии встали лагерем на противоположных берегах реки Сульмон. Было начало лета, и Марий в течение нескольких недель избегал столкновения, пока тренировал свое подкрепление и выстраивал колонну с провиантом. Зимние месяцы заметно состарили его — сидя у своей палатки в угасающем весеннем солнечном свете, он вдруг показался мне усталым стариком.
