— Понятно. Тогда ты проведешь выборы толпы и объявишь себя законным главнокомандующим в кампании против Митридата. Предположим, что я откажусь от твоего предложения?
Его слезящиеся глаза, покрасневшие и дикие, сверкнули, как пара скрещенных кривых восточных сабель.
— Если ты откажешься, мы убьем тебя, Сулла. Здесь и сейчас. Если бы это было только личное дело, я убил бы тебя так или иначе. — Его огромные руки сжались в кулаки, а потом разжались. — Но это не личное дело. Это дело, касающееся Республики. И не важно, какой ты человек, я не стал бы по доброй воле убивать римского консула.
«Марий сильнее придерживается традиций, чем ты, Сцевола».
Это были мои собственные слова. И я подумал так, внезапно поняв, что было на уме у спятившего старика — его собственные любопытные, но устаревшие понятия о личной чести. Для него невообразимо, что я, консул, стану действовать по принуждению. Он был уверен, что я откажусь. Я мог видеть это по его глазам. И тогда он убьет меня с чистой совестью.
«Однако я тебя удивлю, Марий», — подумал я, и холодная ненависть медленно сжалась в комок у меня за грудиной.
Вслух я сказал:
— Ты не оставляешь мне никакой альтернативы, верно? Ведите меня назад на Форум. Я отменю декрет, как ты того требуешь.
Марий недоверчиво заморгал глазами. Я был прав.
— Что?! — выпалил он своим зычным голосом крестьянина. — Что?!
— Я отменю юстиций, — повторил я.
— И ты еще называешь себя патрицием! — воскликнул он. — Ты — грязь с Авентинского холма! Ты трус!
Марий наклонился вперед и намеренно плюнул на мою обезображенную щеку. Большой комок его слюны повис на моем лице, словно слизняк. Сульпиций сильнее сжал мою руку. Я не двигался.
— Ведите меня на Форум, — сказал я. — Я ясно выразился. Здесь мне больше нечего делать.
Марий не сказал ни слова; он стоял будто какая-то огромная обезьяна, качая своей косматой головой из стороны в сторону. Сульпиций потянул меня за рукав и вывел из дома, где нас поджидали сопровождающие. В поле зрения не было ни одного сенатора или его охраны: пускай себе Сулла сам о себе заботится, не важно — консул он или нет.
Я много раз говорил, что гораздо легче умереть за свою страну, чем жить за нее. Тогда я бы мог легко умереть и заработать посмертно репутацию героя у горстки аристократов за то, что придерживался их кодекса чести, в то время как они скромно сидели по домам. Но смерть — это не лучший способ отомстить, а я, пройдя через годы ожесточения, научился терпению в своей ненависти. Умрут Марий и Сульпиций, а не я. Но умрут они, когда я сочту нужным, ради моего удовольствия. Я еще был консулом.
Этим единственным оскорблением, которому нет прощения, Гай Марий разрушил мои последние сомнения, но вложил мне в руку меч. Даже тогда, я думаю, ему не приходило в его пьяную, придерживающуюся старых традиций голову, что при необходимости я отброшу в сторону те законы, которым он лицемерно поклонялся. Если бы у него возникла подобная мысль, он ни за что не отпустил бы меня тогда.
Я сделал то, что был вынужден сделать. Я аннулировал свой декрет о юстиции, как того требовал Сульпиций, не обращая внимания на торжествующее улюлюканье и насмешливые выкрики, которыми были встречены мои слова. Я мог позволить себе ждать. Каждое оскорбление, каждое унижение моего достоинства будет отмщено сполна. Тогда я возвратился к себе домой, сообщить новости Метелле и осуществить нелегкую задачу — сказать Корнелии о том, что ее муж мертв.
Корнелия восприняла смерть молодого Помпея очень тяжело: она ходила уже беременной, и ее нервы были натянуты. Я попробовал было успокоить ее, как умел; но признаюсь, я всегда бываю неуклюж и жесток, когда сталкиваюсь с проблемой подобного рода, да и что я мог поделать?! Корнелия, как оказалось, почему-то обвинила меня в этой трагедии. Возник соблазн рассказать ей правду, что Помпей был несдержанным зеленым глупцом, который получил по заслугам, и что именно он непосредственно в ответе не только за то, что и моя жизнь оказалась в смертельной опасности, а я сам подвергся оскорблениям Мария, но и за то, что подвиг Сульпиция на последний отчаянный поступок. Однако я сдержался. Беременные женщины не самые разумные из живых существ.
И все же в моем сердце остался горький осадок, когда я уходил от нее. Отношения, которые мы с таким трудом наладили, в один день были попраны и не подлежали восстановлению вновь. Корнелия больше не могла ни о чем думать, кроме смерти мужа: заплаканная и тяжелая, она отвернулась, когда я попытался поцеловать ее на прощанье. К тому же я был вынужден оставить ее на попечение Метеллы, которая была потрясена, узнав (о чем в конце концов Корнелия проговорилась в своем горе), что моя дочь ненавидела Метеллу столь сильно, сколь она любила Клелию. Но другого способа обеспечить ее безопасность не было.
