Мне в голову приходят безумные мысли. Что, может, следует нанять детектива. Поместить объявление в газете В colonia Индустриаль в начале 40-х у прачки по имени Ампаро родилась девочка Канделария. Если вам известно ее местонахождение… И тут могут объявиться дочери тысячи прачек, длинная-предлинная шеренга их дочерей, претендующих на то, что они – мои сестры, и эти прачки расскажут истории куда более мелодраматичные, чем telenovela. Слезы и икота, лица темнокожих женщин как у потерявшихся слуг, которых показывают по телевизору. Если кто знает, где живет эта девочка, пожалуйста, приезжайте и заберите ее домой. Канделария, глотающая слезы и плачущая, плачущая. И кто-то подводит ее к наглухо закрытой двери и оставляет ее там. Она открывает глаза и понимает, что все это происходит на самом деле, и что тогда? Девочка Канделария с темными андалузскими бровями, как у нашего sevillano [564]дедушки, и кожа у нее темнее и слаще, чем у кого-либо еще. Девочка Канделария – моя сестра, старшая сестра, а я младшая.
Не полагается спрашивать о таких вещах. Есть истории, которые невозможно рассказать.
Равно как есть истории, которые ты сама не хочешь никому рассказывать. Может, у Папы тоже есть ко мне вопросы. Может, он хочет или не хочет знать обо мне и Эрнесто, но он ни о чем таком не спрашивает. Ведь мы истинные мексиканцы. И столько всего недоговариваем.
И я ничего не могу с этим поделать. И подношу концы caramelo rebozo к губам и, сама того не замечая, жую ее бахрому, и ее тыквенный вкус, знакомый и успокаивающий, напоминает мне о том, что я связана со столь многими людьми, со столь многими.
Может, это и хорошо, что я не могу сказать: «Мне очень жаль, Папа», а Папа не говорит мне: «Я прощаю тебя». Может, не имеет никакого значения, что Папа никогда не говорил Маме Perdóname[565], и Мама никогда не отвечала на это «Я тебя прощаю». Может, и должно, что Бабуля так и не извинилась перед Мамой: «Я сделала тебе больно, пожалуйста, прости меня», а Мама так и не сказала ей: «Забудь, это все в прошлом». Это не имеет значения. Может, мое дело – разделять пряди и сплетать слова за тех, кто не может хотя бы произнести их, чтобы в конце концов все стало хорошо. Вот о чем я думаю.
Мне бы хотелось сказать Папе Te comprendo [566]или «Я люблю тебя», что одно и то же. Но странно даже представить, что можно сказать так. Мы не говорим друг другу: «Я люблю тебя», когда, скажем, мои братья обнимают меня, потому что мы очень редко обнимаем друг друга, хотя Папа то и дело обнимает нас. И я привыкла к этому, равно как и к тому, что не привыкла к объятиям братьев. Они пахнут, как пахнут их подушки. Это запах волос и мужественности, как у Папы, запах помады для волос «Альберто VO 5», что никогда не нравился мне, но когда я обнимаю Папу в этот раз, мне хочется плакать, учуяв его.
– Представь непредставимое, – говорит Папа, глядя на танцплощадку, где, как на цирковой арене, скачут, и трясутся, и гордо прохаживаются тела. – Представь непредставимое. Подумай о тех невероятных вещах, что могут произойти, и поверь мне, Судьба превзойдет тебя в этом и придумает вещи куда более невероятные. Такова жизнь. Госпоти! Наши жизни – это такая telenovela!
И это правда. Божественное Провидение – самый одаренный воображением писатель. Сюжетные линии закручиваются в круги и спирали, жизни переплетаются, случаются самые невероятные совпадения, события образуют узлы, восьмерки, двойные петли, узоры более причудливые, чем бахрома шелкового rebozo. Нет, я не способна выдумать такое. Никто не способен сравниться с жизнью.
Cumbia кончается, и неожиданно начинают играть вальс, и танцующие спешат прочь с танцплощадки, словно на ней взорвалась бомба.
– Кто просил вальс?
– Я, – говорит Папа. – Ven[567], потанцуешь со своим папой?
– Но я не умею.
– Не волнуйся, mija. Asi como sea[568].
Папа встает и ведет меня танцевать, как истинный caballero, каковым он и является. Все аплодируют и оставляют в нашем распоряжении всю танцплощадку, и я покрываюсь потом от волнения, но спустя какое-то время забываю обо всех, и когда наконец у меня получается вальсировать, многие папины друзья встают и присоединяются к нам, некоторые из них тянут за собой своих жен, а другие – дочерей или внучек, и вот танцплощадка снова заполнена – сначала хорошими танцорами, теми, что постарше, а потом плохими, помоложе, но никому нет до этого дела, и всем нам чертовски весело.
– Кто моя niña bonita?
Папа танцует, как танцевал в молодости, словно он тот самый парень, что мотался по танцплощадкам во время войны. Тот самый, которого повстречала моя Мама. Лицо у него постаревшее и усталое, но волосы и усы все еще совсем черные.
– А чему, как тебе кажется, ты научился в жизни? Чему la vida научила тебя, Папа?
