Карамело полностью

Tú, читатель, она обращается к тебе.

Младенец был лыс, словно колено, его голова походила на земляной орех, а конечности на chorizo, но для Соледад он был совершенен.

– Ну разве он не прекрасен? Mi rey, мой король, – ворковала она, запечатлевая громкий поцелуй на пухленькой ножке. – Когда-нибудь ты вырастешь и станешь важной персоной, мой толстячок. Да, моя жизнь, ты родился под счастливой звездой. Ты не будешь ходить босым, как я в детстве. Нет, только не ты. Ведь ты Рейес, правильно я говорю? Правильно, небо мое? Ты рожден быть королем. Сам увидишь. Правильно, mi chulito[314], правильно? Кто у меня красавчик? Кто мое маленькое сокровище? Кто любит тебя больше всех? Возьму да и проглочу тебя, сладенький мой. Моя caramelo. Ням-ням-ням-ням. В чем дело, небо мое? Не плачь. Мама любит тебя, а ты станешь королем.

Младенец Иносенсио носил кружевной чепчик с оборкой и был похож на подсолнух, на звезду и сердился по этому поводу, словно знал, как глупо он выглядит. Precioso[315], говорила мама ему и никому в особенности. Precioso.

Как-то раз, очень давно, Соледад лежала без сна и смотрела на Нарсисо, дивилась профилю мужа, его сладкому посапыванию, густым ресницам, созвездию родинок на плечах и трогательной макушке. Precioso, шептала она про себя, очарованная теми частями его тела, что делали Нарсисо мужчиной. Его жесткими волосами, сильными кистями, челюстью, крепкой, как щит, грудью. Она делала опись всех его волшебных достоинств. Люди беспрестанно жалуются на тяготы брака, но никто не упоминает о том даре, что приносит сон супругов в одной кровати. Precioso.

Теперь она смотрела на спящего рядом с ней Иносенсио. И как только Бог может наделять такой красотой одно маленькое создание, умилялась она. Может, Бог делает это, потому что младенцы нуждаются в большой заботе. Может, Бог посылает им равные порции красоты и беззащитности, и именно таким на свет появился Нарсисо, обладающий как несравненной красотой, так и несравненной потребностью в заботе.

О стеклянную дверь на балкон бились мотыльки, но попасть внутрь они не могли. Старик в соседней комнате кашлял и отрыгивал, как и всегда перед сном. По площади разносился свист уличного торговца. Вдалеке лаяла собака. Во французские двери заглядывал желтый глаз луны. Была ночь. И где был Нарсисо? В местах неопределенных и далеких, но это больше не имело никакого значения. Она произвела на свет этого человечка. Человечек рос у нее в животе, и вот он, прекрасный, как можно только пожелать. Как поживаете? О, очень хорошо, просто прекрасно.

Очень хорошо. Очень. Она не могла насмотреться на своего сына, забыв о том, что однажды, когда ей было невероятно грустно, сказала ей торговка tamales – о том, что нужно снова полюбить. Tanta miseria. В мире столько страданий. Но и столько добра. Столько, сколько нужно. Не слишком много. Но, слава тебе, Боже, вполне достаточно.

Он был счастлив, только когда грустил. По правде говоря, его следовало бы назвать Суфридо. Но нет, это был Иносенсио Рейес. В другой жизни он мог бы стать философом. Или поэтом. Он любил думать, этот худощавый парнишка, наслаждавшийся тем, что постигает жизнь во всех ее проявлениях. Он снова обходил свой квартал, если замечал что-то достойное того, чтобы посмотреть на это еще раз. Официантку с густыми волосами под мышками. Черного мужчину с белой женщиной. Наложившего в штаны пьянчугу. Все это требовало осмысления. И Иносенсио так погружался в свои мысли, что забывал о том, что он простой смертный, а не невидимка, и потому бывал очень поражен, если кто-то смотрел ему вслед.

– Он грезит наяву, – жаловались школьные учителя.

– Он мыслит, – защищала его мать. Она любила напоминать им, что в детстве он страдал коликами. Плакал и плакал все дни и ночи напролет, плакал и плакал. Словно уже тогда знал о том, что уготовила ему судьба. Не то что другие младенцы.

И это правда. Не в пример своим младшим братьям и сестре – Толстоморду, Бледнолицей и Малышу, – Иносенсио забивал себе голову воспоминаниями. «Еще до революции, когда семейство Рейес владело железными дорогами…» – начинала его мать.