Кондратьев повернулся и пошел к Таранову. На ходу он расслабил узел галстука и подкатал рукава сорочки. Он шел легко и свободно… легко… и свободно.
Ощущение чужого взгляда было очень сильным. Обычно это ощущение предупреждало об опасности. Но сейчас опасности не было – Таранов понимал это шестым чувством. Иван оглянулся. И увидел Председателя. Председатель шел не спеша – руки в карманах. На лице – улыбка, но в глазах… в глазах нечто, что трудно объяснить. Рука Ивана сжала палку. Палка была грубоватой, увесистой, с массивной изогнутой рукоятью. Ударом такой «биты» можно без труда проломить череп.
Не дойдя метров пять, Председатель остановился, вытащил руки из карманов. Показал Ивану – пустые… Глаза смотрели в глаза… рука Таранова сжимала палку.
По газону бежала собачка. Она остановилась вдруг, оскалилась и зарычала на Таранова.
– Ну здравствуй, Иван Сергеич, – произнес Председатель. Несколько секунд каратель молчал, потом разлепил губы:
– Здравствуй… выследили все-таки?
– Я пришел один. Нужно поговорить, Иван.
– Пойдем, – сказал Таранов и указал на дверь подъезда.
Они сидели напротив друг друга в кухне бабы Вериной хрущобы. Разговор не клеился… разговор был почти невозможен! Кондратьев задал пару формальных вопросов, Иван дал пару формальных ответов… Председатель собрался еще что-то сказать, но каратель опередил:
– Зачем убили Светлану?
Председатель вскинул глаза – темные, глубокие.
– Ты что? – сказал он. – Ты что?
Таранов опустил руку в карман сорочки и вытащил пулю, поставил ее на стол. Очень высокая остроконечная пуля спецпатрона СП-5 стояла на грязноватой клеенке как монумент… как маленький памятник… пакостный, сволочной памятник убийству.
Полковник Кондратьев смотрел молча, долго, не мигая. Таранов сосредоточенно курил, сквозняк нес дым над клеенкой и над пулей, пробившей горло Светланы.
– Я не знал, – сказал Кондратьев.
– Да… ты не знал. Конечно, ты ничего не знал.
– Ты веришь мне, Иван?
– А что это меняет?
– Собственно… собственно, ничего.
– Вот видишь… Зачем ты искал меня, Председатель?
– Я хотел поговорить. Но теперь, пожалуй, не о чем, – сказал Председатель и замолчал. Через несколько секунд он спросил: – Где она похоронена?
Таранов затушил сигарету и посмотрел в глаза Председателю:
– Скорее всего, она до сих пор в морге.
– А что же ты… – вскинулся полковник, но осекся, сообразил, что спорол ерунду, что – попытайся Иван заняться похоронами Светланы – он тут же был бы арестован.
– Извини, – сказал полковник, – извини… хочешь, я займусь похоронами?
Прошло четыре дня… Председатель вернулся из Санкт-Петербурга и положил перед Иваном Свидетельство о смерти с отметкой о захоронении.
– Спасибо, – сказал Таранов.
– Брось, – ответил Кондратьев. – На кладбище тебе, Иван, нельзя сейчас, засада там…
– Я знаю.
Иван открыл дверцу холодильника, вытащил бутылку водки.
– Давай помянем, Председатель. Выпили, помолчали.
– Что собираешься делать, Иван Сергеич? – спросил Кондратьев.
– Ты разговаривал с Лидером?
– Да.
– И что?
– Ты был прав. Он темнит, но я приватно потолковал с людьми. В день убийства Светланы Лидер в Питере отсутствовал… и Ирина тоже.
– Амазонка? – удивился Таранов.
– Она самая, – кивнул Кондратьев.
– Это невозможно, – сказал Иван. Кондратьев пожал плечами, налил водки.
– Что ты собираешься делать дальше, Иван Сергеич?
– А ты не догадываешься, Евгений Дмитрич?
– Догадываюсь.
Бывший контрразведчик и бывший диверсант выпили.
– Может, передумаешь? – спросил Кондратьев. Таранов усмехнулся. Кондратьев повертел в руках стопку, сказал: – Ну что ж, уговаривать не буду. Поступай, как знаешь. Тем более что Лидер уже давно сошел с резьбы.
– В каком смысле? – спросил Иван.
– Ты Федора помнишь?
– Конечно… почему он застрелился?
– Он не застрелился, Иван Сергеич. Его ликвидировал Лидер.
– Почему?
– Долго рассказывать… в двух словах если, то так: Лидер заподозрил его в измене. И принял решение о ликвидации.
– А ты? – прищурился Таранов. – Ты что же?
– Я? Я ничего не знал, но… как ты сказал давеча: а что это меняет? Ты только не подумай, что я пытаюсь оправдаться: того не знал, этого не знал… Я не оправдываюсь. На пару с Игорем Палычем мы эту кашу заварили. С самыми благими намерениями, кстати, но… не нами придумано: благими намерениями вымощена дорога в ад! Я не пытаюсь оправдаться, Иван Сергеич. Я не ищу сочувствия… какое, к черту, у тебя ко мне может быть сочувствие? Я даже не пытаюсь попросить у тебя прощения. Я в равной степени с Лидером несу ответственность за все, что произошло… за гибель Федора, за смерть Светланы…
– Ладно, – грубо оборвал Иван. – Не ной, полковник. Не пристало. Давай-ка выпьем…
Выпили. За окном шевелили листвой тополя, на клеенке кухонного стола стояла пуля… июньский вечер над Москвой был тих. Два очень усталых и немолодых уже мужика сидели в кухне запущенной двухкомнатной хрущобы. Горел закат в полнеба, и старенькие ходики с кукушкой отстукивали тик-так… тик-так…
– Спасибо, что Светлану похоронил, – сказал Таранов.
– Пустое, – ответил Кондратьев. – Чем еще могу тебе помочь?
– Не надо мне от тебя помощи, Председатель.
