— Слышь, Старый, — от народа отделился Сытый и подошел поближе к зачарованно смотрящему на огонь Ахмету, — мы… Ну, короче, ты перебарщиваешь. Так не воюют. Нельзя так.
— А я не воюю. Я убираюсь, — обернулся Старый, и мужика, только что принявшего на душу полсотни покойников, ощутимо повело: из глаза Старого его окатило всем, чего Сытый успел перебояться за всю жизнь, — ты понял, сынок? На моей земле грязь. Я ее убираю, — Ахмет помолчал, удержав на языке простое объяснение, которое людям, живущим
— Че теперь, и этих живьем сожжешь?
— Кто хочет, идите да дорежьте. Мне похуй.
Серегины семейники стояли, мрачно глядя по сторонам. Никто не дернулся, и Ахмет, стараясь придать голосу нейтральное выражение, бросил:
— Че, неохота? Тогда не ебите мозги.
— Может, тогда и этих сам кончишь? — уже не скрывая страха и ненависти, спросил Сытый, кивнув на неспокойно лежащую шеренгу, — раз уж тебе все похуй?
— Давай я кончу, — безразлично согласился Старый, и парня отчетливо передернуло.
— Только не здесь. Выведи, — процедил подошедший Серега, сдерживая желание поднять винтовку и прострелить эту одноглазую башку с нечеловеческим глазом, в котором слишком уж хорошо отражается пламя, — пошли, Сытый, ну его. Пусть че хочет, то и делает.
Раздавая приказания, возясь с обезручевшими пулеметчиками, Серега с трудом удерживался, чтоб не обернуться и не поглядеть на Старого, подымающего пленных и притворно сердитым гавканьем строящего их в колонну по два. Глянул только тогда, когда скрип снега под ногами колонны замер где-то среди модулей, по ту сторону плаца. В горле немедленно вырос колючий кулак, и Серега сорвался с места, на ходу крикнув недоуменно вскинувшимся семейникам:
— Отойду на пять минут. Провожу…
Пробежавшись до края модульного городка, Серега догнал медленно ползущую колонну. Заслышав его шаги, Старый рявкнул на пленных и встал, непроницаемо глядя на запыхавшегося Сережика.
— Ты че?
— Я… Ну, проводить тебя немного… — неожиданно для самого себя сказал Серега, — мало ли че…
— А. Ну, проводи. Если есть тако желанье. Че там, здорово пацаны переломались?
— Токарь хуже всех. И пальцы, и обе кисти вдобавок. Как стрелял, хуй его знает.
— Он твердый пацан, Сереж.
— Только сыкловитый больно…
— Ну, у каждого свои тараканы, — Сереге показалось, что Старый имеет в виду и себя и мягко пеняет Сереге за его нетерпимость, — а вообще, молодец, что догнал. Я тут забыл тебе кое-что сказать.
— Старый, я не…
— Обожжи. Дай сказать.
— Ладно, все.
— Сереж, у этого, Иудушки нашего, — Ахмет махнул стволом в сторону оставшегося позади плаца, имея в виду труп аэнбэшника, и Серега понял, о чем речь, — по карманам прошвырнись. Еще. В двух проходах от угла, третий по леву руку, такой же домик. Там двое. Еще с десяток в подвале, там, где ты караул грохнул. С теми поаккуратнее, это солдаты, сперва гранатами их. Обязательно гранат найди. Два километра в ту сторону — расположение, должны стоять такие же частники, как вчера, колонна-то, не забыл? До взвода. Че у них щас там, я не чую. Если шуметь не будешь, к вечеру сами придут. Где встречать, думай сам. Понял, все?
Ну почему всегда так? Почему ничто хорошее даже на минуту не задерживается на свете! А говну и крови — наоборот, конца-краю не видать… Ведь этот мужик, который, считай, минимум трижды сделал так, что Серега теперь живой, от которого он никогда не видел ничего, кроме хорошего, сейчас уйдет и никогда не вернется — Серега ясно чувствовал это. Ну зачем, зачем он становится каким-то… хуй его знает, что это, но такого его все боятся и хочется поскорей пристрелить, когда отвернется. Ведь может же он быть нормальным, как всегда! Вот сейчас, хотя бы. Ну зачем…
— Да, — Серега стоял перед Ахметом, силясь затолкать обратно лезущий из горла комок, — понял. Спасибо, Старый.
