Дверь заперта, и с первого осмотра стало ясно — надо рвать, больше никак. Постояв в раздумьи, Ахмет принял решение о переносе дислокации, развернулся и рысцой направился на выход.
Присутствие постороннего обжигает обострившуюся в подземелье чувствительность.
Никто. В коттедже сейчас шарится одиночка. Дрожа от желания отрезать гостю его дурную башку, Ахмет, тем не менее, спрятал кухаря и вытащил глока. Вроде бы не торопясь, но с неуловимой стремительностью Ахмет встает под самым удобным выходом — этот точно будет спрыгивать здесь, нарушать пышный придверный коврик никто не станет. Шуршание наверху продолжается; Ахмет насмешливо наблюдает за звуковой картиной обыска — визитер, похоже, глуповат: нашел только волыны и коробку с баблом.
Мальчишка не торопится спрыгнуть, внимательно осматривает местность, и Ахмет начинает его уважать — надо же, уже минут десять пасет. Не дурак; явно не дурак. Наконец, решается — из оконного проема показывается голова, осмотреть ближайшие подступы, но внезапно словно из ниоткуда появляется рука, стремительно берущая мальчишку за шиворот, и выдергивает его из коттеджа, как морковку из грядки. Описав ногами широкую дугу, пацан шлепается о землю и вырубается.
Сквозь мельтешение в ресницах мальчишка различает чернеющую в полумраке дверь.
— Не коси, вижу, — насмешливый голос откуда-то сзади-слева. Пацан исподволь подбирается, готовясь сквозануть в приоткрытую дверь прямо из положения лежа.
— Сереж, лежи спокойно.
— И кончай косить, говорю.
Сережик резко садится, ощупывая правую щиколотку — там? Там! Не нашел! Подымает глаза на мужика и замирает с открытым ртом; в голове у него мелькает —
Ахмет, видя, что зрачки у парнишки затопили всю радужку, нарочито спокойно сообщает:
— Не бойся, я живой человек.
Какое-то время Сережик не реагирует, но потом что-то прорывается, и он, неожиданно для себя, бросается и хватает единственного знакомого с детства человека за жесткую ткань разгрузки. Горло перехватывает, и из груди толчками лезет прерывистое всхлипывание. Рука Ахмета, мягко опустившаяся на затылок, окончательно добивает его, и он, наплевав на все репутации, в голос воет, размазывая сопли по натовскому зимнику.
— Только трекни кому. Слышь, Ахмет? Реально говорю, хоть через сто лет кому скажешь — зарежу, — через несколько часов, пыхтя под тяжестью вязанки наломаных косяков, старательно запугивает Сережик.
— Резал один такой… — мрачно хмурит брови Ахмет, в душе изнывая от хохота, — щас, еще ходку сделаем, покажу че с ним стало.
В электрощитовой торец стены завален аккуратными пачками разнокалиберного бруса. В принципе, уже давно столько не надо, но Сережику еще жить.
Сережик тащится от топливного изобилия и постоянно шарит по сторонам настороженным взглядом.
— Ахмет, а Этих точно нет поблизости?
— Точно, — уверенно отвечает Ахмет, косясь на оживленную площадку перед реанимацией, мимо которой они с Сережиком подымаются за последней ходкой.
— Слушай, а почему так? Скажи честно.
— Че — «так»?
— Ну вот, мы с тобой тут ходим, и ниче.
— Они как твою заточку увидят, так и сваливают, пока до нехорошего не дошло, — с самым серьезным видом отшучивается Ахмет.
Сережик надувается и замолкает. На шестом Ахмет толкает Сережика плечом к повороту на этаж.
— Видишь?
— Ой бля… Ахмет, а как же…? Че, он совсем тупой, что сюда пришел?
— Они его пригнали сюда, двое. Подцепили и привели. Уже на этаже он их увидел, и побежал.
— Н-да, недалеко убежал… А ноги-то как будто отрезаны.
— Это я уже. Берцы-то, что на тебе…
— А-а. Ахмет, пошли отсюда, а? Че-то стремно мне тут без ствола.
— Пошли, «без ствола»… Много ты тут навоюешь, стволом-то…
