Каратель полностью

АААА-а, вон оно че. Они че, все что ли там пидарасы.

— Или вдова? — продолжал балагурить Ахмет, скалясь жуткой резиновой улыбочкой.

— Да-а-а…

— Вот видишь, Серег. Никакой, блядь, определенности. «Как у наших у ворот Шарик Бобика ебет», — с чувством продекламировал Старый, и от звуков его голоса пленный вздрагивал, как от затрещин. — «А потом наоборот — Бобик Шарика ебет…» Тьфу, суки. Как земля вас носит, не пойму… Ты все принес?

— Ну да. Волыну, разгрузку, всю хуйню ихнюю.

— Хо-ро-шо… — Старый встал, и пленный судорожно сжался, покосив неустойчиво стоящую задвижку, упал, но не выпустил окровавленные ошметки из рук.

— Ну че ты, бык комолый? Брось каку-то… — с той же жуткой ухмылочкой скомандовал Старый, — тащит с пола всякую хуйню, Сереж. Как, блядь, дитя малое. Только отвернешься, а он опять где-то письку нашел и сосет. Прям не знаю, че с ним делать.

— Мы че сейчас, куда? — спросил Серега, надеясь поскорее покинуть это воняющее страхом и смертью помещение.

— Ты — никуда. Пока что. А мы с Эдькой прогуляемся. По свежему воздуху. Маш, а ну, одевай-ка снарягу.

Пленный на четвереньках бросился к принесенной Серегой куче. Серега мгновенно поднял волыну и дослал, упирая ствол в покрытую кровавой коростой голову.

— Старый, там винтарь и магазин снаряженный. И в разгрузке еще.

— А это ничего. Все нормально, Сереж, — отозвался Старый, беспечно поливая угол, — Эдька брат. Эдька по нам шмалять не станет. Не станешь же, Эдь? — не оборачиваясь, Старый поднял руку с кухарем, уляпанным подмерзшей кровью.

— Не-е-ет! Не-е-е-ет! — истошно завизжал пленный, падая и закрываясь окровавленными руками, — не-е-е-е-ет!

— Ладно, ладно. Никто в тебе, Маш, не сумлевается. Одевайся давай, не заставляй ждать. Сереж, дайко ствола.

Повесив на плечо трофейную винтовку, Старый глянул на часы:

— Малость рановато. Ладно, мужики пусть поспят еще. А мы еще чайку покамест хлебнуть успеем, да, Серег?

— Ага, — кивнул Серега, и по его торопливому тону Ахмету стало ясно — все, Серега принял Рыжую полностью, и теперь он не чистый лист, отражающий мир без задней мысли. Теперь он маленький и неопытный, но Человек Власти. Теперь он весь — задняя мысль.

Деревенская история повторилась.

Что ж, человеческое вытолкнет меня отовсюду, — грустно улыбнулся про себя Ахмет. — А чего хотел? Сам отказался. Людям надо быть с людьми. А мне… А мне надо быть со своими.

Теперь ему места нет и здесь, теперь и здесь выстрел в спину — вопрос не принципа, а времени. И Сережику насрать, кто из его людей и как отреагирует на исполнение Ахмета — но жить рядом с собой Сережик ему не позволит, ни за что. Люди никогда не позволят ходить рядом тому, от кого непонятно чего ждать; люди не любят бояться.

Да. У всего есть пределы. У того, с чем люди согласны рядом жить, они тоже есть… А ты теперь, по их поняткам, нелюдь, как ни крути. Хоть типа и «наша», типа полезная — а один хуй нелюдь. Оппа, ни хуя себе. «По их поняткам»… Эт че, людские понятки тебя больше не колышат? — усмехнулся своим мыслям Ахмет, подымаясь по лестнице и что-то отвечая Сережику.

Да и хули. Чего там жопой крутить. Так оно и есть, чего там. И хули с того, что мне здесь места нет. Как будто оно мне надо.

Ахмет ехал в голове своего тела, безучастно наблюдая через глаз, как тело идет, ловко обходя препятствия и сохраняя равновесие; переставляет ноги, садится за стол, хлебает из кружки что-то дымящееся. Человек напротив что-то говорит. Да, когда его губы делают вот так, это значит, что он что-то сказал. Это, не забыть, Сережик. А вот эти штуки — это губы, да. Так, надо не отвлекаться… Это надо выслушать и тоже что-то сказать. Или не надо? Да, наверное, все же не надо. Зачем…

О! Да оно само справляется. Надо же, — мельком порадовался Ахмет, заметив, что тело само как-то выкручивается из ситуации: что-то происходит в груди, там, где дышишь; потом как-то по-хитрому двигается та часть головы, которой это, горячее… «Пьют чай», — подсказало что-то невидимое.

Да, точно, — с рассеянной благодарностью хмыкнул Ахмет. — Пьют ЧАЙ и говорят СЛОВА.