Каратель (ЛП) полностью

— Я никогда не буду спрашивать, — повторила я. — И это не важно.

— Ты этого не знаешь.

Но я знала.

И когда он открыл рот, чтобы всё мне рассказать, это не доказало, что я ошибаюсь.

Это было ужасно.

Это было тошнотворно.

Но это было не важно.

Поверит он в это или нет.

Мне было двенадцать лет, когда на меня впервые накинулась толпа. Все шестеро были друзьями моего отца.

Это был не первый раз, когда меня изнасиловали.

Этой чести я удостоился в семь лет, от дорогого отца.

Мама напилась и отключилась в другой комнате. Но даже если бы она была трезвой — какой никогда не была — она не потрудилась бы это остановить.

Так что, когда начинаешь свою историю с этих конкретных фактов, что ж, можно понять, что дальше не будет белых частоколов, горячего какао или воскресных готовок пищи.

Я был ошибкой, просто и ясно.

Я не был сюрпризом.

Я не был незапланированным благословением.

Я был чёртовой ошибкой.

Я не должен был появиться на этом свете.

Моей матери было тридцать четыре, когда меня зачали после недельной попойки, во время которой, должно быть, она забыла принять противозачаточные. О попойке я слышал прямо от неё.

«Чёртова текила — единственная причина, по которой существует твой тощий, сопливый зад».

Мне было пять, когда я впервые это услышал, конечно же, ничего особо не понимая в тот момент.

Часть с таблетками я додумал сам, несколько лет спустя, когда понял эту концепцию.

Но, да, я был частью эпичной лажи, которую она совершенно не хотела. Почему она не сделала аборт было за гранью моего понимания. Когда ты так против иметь детей, как она, и посвящаешь свою жизнь погоне за обещаниями, спрятанными на дне бутылок, я не мог представить, что заставило её решить родить меня.

Если говорить совершенно честно, был шанс, что она ничего не знала, пока не стало слишком поздно.

Это было чёртово чудо, что я не родился с эмбриональным алкогольным синдромом. Хотя, если честно, можно было поспорить о том, какой после этого остался урон. Конкретно в плане моих социальных навыков — или отсутствия таковых — моего самоконтроля и какой-то сильной склонность в сторону навязчивого поведения.

Но, чтобы быть справедливым к женщине, которая не заслуживала вообще никакой справедливости, всё это могло быть последствием насилия в моей жизни, а не количества выпивки, которую она употребляла во время беременности.

Мой отец, ну, он был как и любой другой придурок, которого я уничтожил, став взрослым. Это значило, что он в основном, помимо всего прочего, был невероятным чёртовым актёром. Вся его жизнь была ложью. Каждая его улыбка, каждое слово подбадривания, каждый хлопок по спине — всё это было маской, которую он носил, чтобы никто никогда не заглядывал глубже и не видел зла, скрытого прямо у поверхности.

К счастью, я мало что от него видел, когда смотрелся в зеркало. Если бы видел, что ж, скорее всего я бы давно воспользовался лезвием.

Я был похож на мать — высокий и худой, одни руки, ноги и торс. У меня были её тёмные волосы, её тёмные глаза, её скулы. Но челюсть, кто ж знал, откуда взялась. От какого-нибудь деда пять поколений назад или ещё что.

Но да, я лучше буду выглядеть как моя мать, испорченная, трусливая, эгоистичная сука, чем как отец — извращённый, гадкий, аморальный растлитель детей.

Я никак не мог описать, каково было в ту первую ночь, когда я пришёл домой из младшей лиги, сияя, потому что впервые выбил другого ребёнка, и моё лицо всё ещё было липким от мороженого, которое мы съели по пути домой.

Может быть, это был высший момент моей юности.

А за ним последовал низший.

Потому что мой отец не вписывался в «образец».

Обострение моего отца не было медленным.

Это не началось с непристойного разговора, не перешло в касания, затем в мастурбацию, оральный секс, а затем полноценный акт с проникновением.

Позже в жизни, во время краткой практики посещения терапевта, который для разнообразия не казался полным и крайним шарлатаном, я узнал, что, скорее всего, я не был его первой жертвой. Потому что практически все преступники действуют по возрастающей. Им приходится тестировать границы, убеждаясь, что их не поймают.

В какой-то момент от его рук пострадали другие маленькие мальчики.

И учитывая, что на момент моего рождения ему было сорок, оставалось несколько десятилетий и неизвестное количество страданий, прежде чем он наконец заполучил меня.

Маленького беззащитного меня.

Прямо под своей собственной крышей.

Удобную секс-игрушку, которую можно было заполучить в любое время, когда будет настроение.

А оно бывало часто.

Практически каждую ночь.

Начиная с той первой ночи, когда меня уткнули лицом в подушку, чтобы никто не слышал моих криков.

А я кричал.

Кричал, в этом и дело.

Я кричал так сильно, что ещё неделю казалось, что у меня стрептококк, что я прикусил язык так сильно, что он залился кровью, и говорить и есть несколько дней было невозможно.

Я кричал.

И плакал.

И молился, чтобы бог прекратил это.

Но он не слышал.