Сережик резко подскочил, забыв спросонья, что хвататься теперь надо не за голенище. У костерка сидел Старый, пристроив к углям свою кружку с каким-то варевом. Приятно просыпаться даже от пинка, зная, что начавшийся день сулит тебе что-то хорошее… Если только этот его уже не кончил…
– А этот? Ахмет, где хозяйка? Ты не кончал его?
– Ух ты, кровожадный какой. Нет, не кончал. И ты расслабься.
– Почему это? Мы его че, не будем валить?
– Мы его за пазухой носить теперь будем. С ложечки кормить и носик вытирать. На-ка. – Старый бросил на колени Сережику половину батончика. – Ты, правда, один срубал уже вчера, ну да хуй с ним. Детство твое, так уж получилось, протекает без буфета с вареньем, значит – косяка тебе не пишем. Ну, че вылупился. Давай, пей чай-то.
– Эт че у тебя, багульник, что ль? Ща, поссу…
Пристыженный и ничего не понявший Сережик поплелся на первый, мимо дрыхнущего с покрученными назад руками хозяйки. Прицелился, и коротко вбил носок чуть выше лобковой кости – по утрянке оно самый смак, наспал ссаки-то за ночь. Не обращая внимания на ругань Старого, проскользнул в тоннель и удовлетворенно полил ржавые рельсы, слушая захлебывающийся хозяйкин вой.
Вернулся, сел к костру и едва протянул руки погреть, как голову бросило чуть ли не в пламя. В ушах зазвенело, и затылок словно опустили в кипяток… Эх, пригнуться не успел, как быстро, гад, хрен среагируешь…
– Ты слышал, что я сказал за хозяйку?
– Ну… – По спокойному голосу Старого Сережик понял, что все выебоны лучше пока отложить подальше. Но грозу обнесло стороной – Старый начал просто ругаться:
– Хуй гну! Баран! Ты че, не понимаешь, что так и привалить недолго?
– Да ну, че там… – покорно склоня голову, начал технично тупить Сережик. – Пад-у-умаешь, пнул раза…
Получилось. Старый чуял лукавство, но конкретно предъявить не мог, и потому удалось отъехать выслушиванием сердитого объяснения про опасность ударов по мочевому пузырю… Ниче, Старый уйдет, я тебе еще выпишу пару саечек…
– Иди теперь перекидывай его в сменку. А то не доведу мокрого-то. Пиздить его больше не вздумай.
Куда? – едва не сорвалось с языка, но Сережик вовремя спохватился и только кивнул, срываясь с места – сделаем, мол, не извольте беспокоиться, и с отвращением сменил штаны жмущемуся, как баба, хозяйке. Литовец на самом деле едва не умер от страха, когда к нему вновь спустился злобный как хорек подросток и начал стягивать с него обувь и штаны… Во сыкло-то, а?! Что по жизни ссыт, что в штаны, у-у, блядина, все равно запорю тебя, пидораса…
– Когда кто-нибудь из вас последний раз видел хаслинского?
Народ молчал. Ахмет видел, что молчат из инстинктивного желания противостоять. То, что он стоит здесь и задает вопросы, в их глазах уже огромная уступка. Ладно.
– Не увидите больше. Хасли – все, зачищены, до земли. Сейчас это чмо расскажет, как это все было. Давай, бибис. Подробно, понятно, с расстановкой.
Литовец начал рассказывать, поначалу запинаясь через каждое слово. Ахмет уж собрался достать кухарь и немного поковырять ему возле уха, но внезапно догадался и потянулся собой к голове врага, распутывая нервно сокращающиеся белесые трубочки. Дело пошло на лад – рассказ пошел побойчее, оставалось только подправлять в нужную сторону. Пыштымцы слушали молча, не перебивая и даже не шевелясь. Когда рассказано было достаточно, Ахмет насмешливым «Ачу уш докладас»[67] прервал докладчика и обратился к мужикам:
– Вижу, поняли. Какие мысли, братва?
Сразу несколько человек мельком глянули на примостившегося с краю круглоголового невысокого парня, которому можно было дать и тридцать, и полтинник. Ахмет постарался опередить, оставляя инициативу за собой:
– Солома, народ на тебя косится. Скажи.
– Ну-к, че тут скажешь. Ты как отзываешься, друг-товарищ?
– Ахметом. Слыхал?
– А должен был? – усмехнулся Солома. – Да так, краем уха. Че-то говорили, кто медь таскал.
Повисла пауза. Оба старших сидели, словно забыв об имеющем место базаре, углубясь в какие-то воспоминания.
– Ахмет, значит. Минный человек. Ты вот че, Ахмет. Пока мы тут все до кучки собранные, ты объяви свой интерес. Зачем ты пришел, черта этого привел, зачем заставил его все это рассказывать. И как под раздачу не попал, тоже поясни.
– Тебе сдается, что эта мартышка вам тут по ушам проехала?
– Обожжи, Ахмет. Проехала не проехала – дело шашнацатое, ответь, что спрашиваю.
– Спрашиваешь? – прищурился гость, однозначно заставляя либо уточнить, либо настаивать.
– Интересуюсь, – поправился Солома.
– Тады другое дело, брат, – резиново улыбнулся гость. – Я вернулся и увидел здесь морг. Повезло, увел Аллах за день до того. С раздачей ясность?
– Вроде как.
– В каком роте?
– Да. Ясность.
– Ништяк. Я ушел снова. Были еще дела. Вы как раз после меня подошли.
– Ты объявляешь, что это твое? – Мгновенно подобравшись, Солома коротко махнул рукой вокруг.
– Мы решим это.
– Ты объявил или нет? – Солома напрягся уже до ножей.
