«Джугашвили Иосиф Виссарионович, крестьянин села Додо-Лило Тифлисского уезда, родился в 1881 г.[12] вероисповедания православного, обучался в Горийской духовной семинарии, отец Виссарион, местожительство неизвестно, мать Екатерина, проживает в г. Гори Тифлисской губернии.
Приметы: рост 2 аршина и ½ вершка, телосложения посредственного, производит впечатление обыкновенного человека, волосы на голове темно-каштановые, на усах и бороде каштановые, вид волос прямой, глаза темно-карие, средней величины, лоб прямой, невысокий, нос прямой, длинный, лицо покрыто рябинками от оспы, на правой стороне нижней челюсти отсутствует передний коренной зуб, рост умеренный, подбородок острый, голос тихий, походка обыкновенная, на левом ухе родинка, на левой ноге второй и третий палец сросшиеся».
Он будет именно красным по волевой силе и истинно белым по задачам, им преследуемым. Он будет большевик по энергии и националист по убеждениям. Комбинация трудная, я знаю. Да, что так… и все, что сейчас происходит, весь этот ужас, который сейчас навис над Россией, – это только страшные, трудные, ужасно мучительные роды… Роды самодержца… Легко ли родить истинного самодержца и еще всероссийского.
…революция может привести к политическому уродству, вроде древней китайской или перувианской империи, т. е. к обновленному царскому деспотизму на коммунистической подкладке.
– Народ не захочет.
Сем[инарист]: – Устранить народ.
– Тольвютиге вольфе! Тольвютиге вольфе!..
Разбудил собственный голос, звучащий почему-то по-немецки, испуганный и пугающий.
Нашел толчками бьющееся сердце, такое же холодное и потное, как ладонь, и повторил уже по-русски: «Волки! Бешеные волки!..» Сжал кулаки, чтобы вытащить руки из вязкого, как смола, страха, что, не отпуская, тянулся из сна. Пошевелил далекими пальцами ног, подтянул коленки к голому животу – страх все держал, не отпускал.
Не следовало ложиться так рано. Уснул сразу после полуночи, давно такого не случалось. Что-то не по себе после позавчерашней бани с вениками. Даже во сне подташнивало.
Но боль из костей, суставов, кажется, уходит. Твердая и гладкая, как кость, вытертая телом, широкая доска, сделанная из сибирского кедра по специальному заказу, хорошо прогрелась от просторной русской печи, забрала, высосала боль. Даже из усыхающей левой руки. Только ладони болят, но это от ногтей, от сжимавшихся во сне кулаков. Даже мозоли наросли на ладонях. Не раз ловил почтительное удивление в глазах иностранцев, когда, пожимая руку вождя, вдруг ощутят ее рабочую затверделость.
Свет в запечье проникает снизу. Надо было выключить настольную лампу. Но когда забирался на печь (да, печь, вот она, печь), не думал, что уснет. Скосил глаза к ногам: голое тело мертвенно проступает из-под поседевших, но все еще густых волос на груди, животе, в паху. Знакомо, привычно пахнущая сухим беличьим мехом вытертая шуба, с которой не расстается вот уже несколько лет, свалилась на сторону, сбилась, свернулась обиженным зверьком.
Увел глаза кверху, на грубую, шероховатую побелку потолка. Поерзал, сдвинулся по доске, чтобы сместились уставшие места, болезненные бугры суставов.
