Немощная, постаревшая раньше своего срока Тохта-момо опустила руки, сделала к Григорию неуверенный шаг, вскрикнула и со слезами опустилась на низенькую глинобитную суфу под айваном. Узнала уруса, из-за дружбы с которым погиб ее веселый Ахмед. Когда немного успокоилась, по просьбе казаков рассказала печальную историю о сыне и о себе.
Елкайдар хватился беглецов в тот же вечер, согнал слуг и, ярясь до белой пены у рта, бил всех подряд, дознаваясь, кто вывел коней для пленных. Один из конюхов не выдержал побоев и указал на Ахмеда. Юношу кнутами били, ломали пальцы в деревянных тисках, лили кипящее масло на исполосованную спину, требовали сказать, куда погнали коней пленные урусы.
– В Бухару ускакали, – чуть слышно отвечал Ахмед, – рассказывала Тохта-момо. – Елкайдар послал своих людей в погоню по всем дорогам, и они привезли одного, а ты, Юрги, ушел, не поймали тебя злые драконы аждархо, чтоб им сухо было и на том свете!
Полуживого Ахмеда Тохта-момо привезла в свой домик, сердобольная соседка съездила в Кент за известной шаманкой, упросила седого и почти слепого гадалыцика-фолбина узнать, каких животных надо принести в жертву духам.
Всю ночь шаманка гремела бубном над Ахмедом, резала над ним трех разноцветных петухов и свежей кровью «кормила» духов, чтобы они гнали из тела больного злых джиннов. Соседи-бедняки набились в домик, под звон шаманского бубна кричали: «Хак!», «Ху!», помогая шаманке, а Ахмед все лежал на сырой козлиной шкуре, укрытый темным платком и залитый кровью жертвенных петухов.
– К утру, когда шаманка грела бубен для кучурмы[48], – полушепотом досказала Тохта-момо, – я ненароком притронулась ко лбу моего Ахмеда и поняла, что он уже оставил меня… Теперь думаю, что ошибся слепой фолбин, не тех животных для жертвы указал шаманке, – всхлипнула старая женщина и поднялась с суфы, чтобы проводить Урусов к могиле сына.
Россияне видели, как нелегко давался ей каждый шаг к склепу.
Сводчатая сагона – склеп, – ориентированная с востока на запад, прилепилась к крутому внутреннему склону городского вала, среди десятков таких же маленьких кирпичных склепов, возле которых торчали длинные шесты с разноцветными флажками.
Тохта-момо подвела Григория к склепу и замерла, укутанная в паранджу, будто черная мумия в длинной черной одежде и в высоком тюрбане на голове.
Григорий преклонил колено и коснулся лбом прохладных известково-белых кирпичей надгробья, поскреб пальцами, набрал горсть белой земли рядом с прахом названого брата и высыпал ее в желтый кисет.
– Увезу на Яик, – выдавил из себя Кононов, потом достал из-за пазухи заранее купленные у хивинцев несколько красных, голубых и белых шелковых платков, привязал их к шесту, который был воткнут в землю рядом со склепом Ахмеда.
– Где же муж ее? – негромко спросил Федор, опасаясь потревожить священную тишину чужого кладбища.
– Персами убит при Надире, – ответил Григорий, осторожно взял за локоть Тохта-момо, и они оставили жилища мертвых.
Когда расставались с матерью Ахмеда, Кононов вложил в изнуренную работой руку женщины горсть серебряных рублей. Тохта-момо, потрясенная, даже не попыталась отказаться, сквозь слезы поблагодарила урусов за добрую память о сыне. Григорий дал слово, что на днях договорится с соседями и починит ей домик и двор.
В скорбном молчании, навеянном чужим горем, возвратились в свое жилище, к своим заботам, к своей действительности, не зная, что им самим уготовлено судьбой на следующее солнечное утро.
Из ханского дворца медленно, но неукротимо, как первые капли подтаявшего снега сквозь его толщу, просачивались мутные слухи о том, что туркмены и каракалпаки сговариваются о мятеже против Каип-хана. Родственники убитого Куразбека зачастили друг к другу в гости, устраивают пышные встречи аральским старшинам, шлют доверенных людей в киргиз-кайсацкие улусы, там пытаются найти сильных союзников.
Каип-хан, готовясь к возможному выступлению противников, начал стягивать к Хиве войска из соседних крепостей.
Маркел Опоркин дежурил в тот день у дома. Молча, с думами об оставленной Авдотье и четверых детишках, бродил по тесному дворику, от суфы под айваном до резной калитки, а чуткое ухо по привычке отмечало: вот проехал верховой хивинец, навстречу протащилась из караван-сарая груженая арба, вот семеро дервишей, набрав в тыквенные кувшины подаяний, бренча посохами, бредут теперь к своему жилищу. Потом проехал горожанин, понукая голосом и пятками неторопливого осла.
Справа, все нарастая, послышался густой конский топот.
– Много едут, – тихо проговорил Маркел. – Кто бы это мог быть? Не хан ли со своей свитой откуда возвращается? Хоть глянуть на их повелителя, каков он из себя?
Распахнул калитку, вышел на улицу. Через южные ворота в город вошла сотня верховых всадников, со щитами, копьями, в медных начищенных шапках и с полными колчанами у седел.
