— Хватит! — заткнул он лейтенанта. — Ад уже здесь, Степа! И все бесы — здесь. А тот ад, в котором сатана — он пуст, там нет никого… Так что, готовимся к худшему. Ночка будет страшной.
Сидоров смущенно отошел в тень, а полковник ткнул пальцем в Афродиту, все время скромно сидевшую за крепостным зубцом.
— Кстати, о дьяволах. Теперь ты расскажи свою невероятную историю, но так, чтоб я тебе поверил.
****
В уложенных на камне едоках еще теплилась жизнь, хотя они и были самыми изувеченными во время штурма. И они идеально подходили под замысел. Охотник замер на несколько секунд, сканируя широкий туннель и прислушиваясь к течению близкой подземной реки. Запах людей был очень сильным и совсем рядом — хищников и жертв разделяла лишь стальная решетка, впаянная в железобетон — но преодолеть ее было невозможно.
Неоморф вскрыл когтем ороговевшую кожу на ладони, и побрел вдоль ряда тел, кропотливо нацеливая струйку крови в каждую содрогающуюся пасть. Пока он оказался в конце линии, в начале уже почувствовалось оживление — самая первая инициированная особь бешено застучала зубами, а хобот возмущенно фыркал, требуя добавки. И она ее получила — как и каждая следующая. Охотник вскрыл предплечье, и дал покалеченным, безногим и безруким голодным испить из импровизированной чаши — своей развороченной плоти. Едоки следовали за ним, извиваясь — они требовали больше и больше. Каждая капля крови Короля давала им энергию. Только они еще не знали — для чего.
Охотник же, теряя кровь, становился слабее. И в какой-то миг калеки стали настолько сильны, что набросились на предводителя, впились в конечности, в туловище, в шею… жадно высасывая остатки животворящей субстанции, как обезумевшие детеныши высасывают молоко из истощенной матери.
В течение нескольких минут супермонстр лишился всей крови, и тогда голодные отпали, как насытившиеся пиявки. Их челюсти продолжали клацать по инерции, но вскоре затихли.
Все краклы словно умерли — и они действительно находились в состоянии между жизнью и смертью. Их разорванные тела с отсутствующими конечностями ускоренно покрывались странными темными выделениями — пока полностью не оказались в смоляных коконах.
Охотник тоже чуть не умер. Ему едва удалось заставить суперорганизм двигаться, чтоб выбраться из подземелья. Разорванные ноги, огромные раны — быстро заживут. Самый большой дискомфорт доставляла перекушенная шея и наполненная дробью голова — теперь она телепалась, как испещренный пулями флаг.
****
Мне кажется, что со стороны я выглядел умирающим лебедем. Солдаты меня волокли, поливая матерными характеристиками, но у меня не было сил идти самостоятельно. Слава богу, что хоть разум начал проясняться, настойчиво вырываясь из оков боли. Плечо онемело, но сломанное ребро отзывалось на любое движение, поворот и даже вздох.
Третий солдат, молодой плосконосый парень, ведущий Кареглазку, показался знакомым. Глубины памяти выдали ответ — Егор Мануйлов, тот самый, чей день рождения мы праздновали спиртом, и который не хотел пропускать меня через блокпост.
— Закуришь? — спросил он, протянув открытую пачку.
— Ну его на хер, — отказался я, решив окончательно попрощаться со всем, что меня убивает. Отныне я хотел как можно дольше жить с Кареглазкой, и трахать ее — а не умереть через несколько годков, лежа у нее на руках.
— Я бросил, — объяснил я, хотя глаза и прилипли к сигаретным фильтрам. — А где Бородин?
— Надеюсь, в раю, — замявшись на миг, ответил Егор. — Он достоин быть там. В отличие от некоторых.
— На самом деле, я не так и плох, — отрезал я, недовольным всеобщим порицанием.
— Я не про тебя, — и в его голосе я услышал такую знакомую мне ненависть.
Мы почти дошли к штабу или правильней сказать — меня донесли — периодически соприкасаясь пальцами с Кареглазкой, когда перед нами вынырнула Бергман. Выглядела она обеспокоенной и потасканной, словно ее тягали пару дней.
— Елена Ивановна! — заломила руки Зоя. — Лилит рожает! Я без Вас не справлюсь!
— Стоять! — заорал вояка с гнусавым голосом, отталкивая девушку. — Они арестованы!
— Пожалуйста! — взмолилась она. — Лилит погибнет, я не знаю, что делать.
— Пожалуйста, — попросила Крылова у солдат.
— Заткнитесь! Сказано, на подвал — значит, на подвал! — отозвался Гундосый.
— Егор, это очень важно. Мы ведь никуда не денемся, — попросил я Мануйлова.
— Закрой рот, падла! — Гундосый ударил меня по голове чем-то тяжелым.
Мануйлов навел на нас автомат, одновременно прочертив стволом линию — чтоб мы затихли. Но мы и так умолкли, снова услышав вой сирены. Да что же происходит?!
— Ты сможешь идти сам? — спросил Егор, и я недоуменно свел брови. — А придется. Потерпишь?
И он вдруг шагнул ко мне, замахнувшись автоматом. Я с печальной неотвратимостью прикрыл глаза, когда услышал над собой хруст — О, ЧЕРТ!
Гундосый свалился, а второй солдат с перепугу бросил меня, и я шмякнулся на асфальт. Мануйлов взял второго на мушку — но и тот уже наставил на него оружие.
— Саша, я нахожусь на моральном распутье, — сказал Егор. — Могу вас с Виталиком убить, а могу взять в плен — но вы будете живы.
