Теперь она идет первая, а он плетется сзади. В нос бьют вечно новые запахи лесной земли, отдает гнилушками. Анупрас молча пинает подвернувшийся под ногу гриб.
Его мучает тишина.
— Вот грибы на березках, — умиляется он. — По двое растут. По двое! И тут две штуки! Петруте!
— А?
— Ступеньки! Ступеньки для белок. Погляди! Обернись, перепелочка! Вон! И там ступеньки. Эти, наверное, для медведей. И дупло. Полное меда. Дух какой!
— Нет там меда.
— Мне показалось. Видно, просто так дупло… Петронеле!
Она не отвечает.
— Я по твоим следочкам ступаю. Никто не поймет, сколько народу тут прошло. Я всегда по твоим следам. Подумают, ты одна, а ты и не одна. С невидимкой… Правда? Как в сказке!.. А тут даже твоих следов никто не отыщет. Только я. Мох тут выпрямляется. Ты по воздуху идешь. У тебя крылья! Белые! Розовые!.. И птицы у тебя на крыльях сидят.
— Не болтай чепухи, Анупрас.
Он бы рад не болтать. Он бы лучше запел. Но его голос давно уже осип, писк один. А то еще можно на свирели доиграть или заворковать по-голубиному. С ней он все видит иначе. Думая о ней, он ощущает взгляд с небес.
— Ты светлая, — помолчав, говорит он. — А теперь темная… Опять светлая… Я иду по теням деревьев. Не хочу наступать на твою тень. А то ты больше не поднимешься в воздух. Чьи ноги… Вот скажи, чьи это ноги прижимают меня к земле?.. Петронеле! Почему ты со мной не разговариваешь?
— О чем говорить-то?
— Все равно. О чем хочешь. Скажи, где кончается земля? Куда мы идем?
— У меня душа болит, а ты только языком горазд…
Он не успевает продумать ее слова, мимо бежит заяц.
— Глянь! Глянь!
Петронеле оборачивается. Подняв два пальца над головой, Анупрас изображает заячьи прыжки.
— Молодой, видать. Конечно, молодой. Откуда тут быть старику…
Он подходит к зарослям папоротника, к удобной колыбели грез и обмана, где они столько раз обретали и снова теряли друг друга. Она ложится в мягкую, увядшую траву, сплетает над головой обнаженные руки и застывает, уставившись в небо. Загорелые руки и крупные ноги ее словно изваяны из бронзы, да и вся она отлита вместе с этим холмом и еще не очищена от земли.
Анупрас опускается на колени около нее, потом приседает и словно зачарованный смотрит на нее немигающими жучьими глазами.
Раздвигаются вершины елей, расступаются облака, и на них низвергается пьянящий свет, источающий сладкое безумие. Алчущий взгляд Анупраса пьет открывшееся блаженство, не замечая живые волнующие формы. Глаза наполняются слезами, он открывает рот и счастливо лепечет:
— Красотища-то какая!..
Она не поворачивает головы, словно не слышит, как колотится у него сердце.
— Я некрасивая, — помолчав, холодно откликается она.
— Ты?.. Господи! Ты — просто красотища!
— Всю жизнь мне долбили, что уродка. С ума меня свели.
Она срывает лист папоротника и щиплет его зубами.
— Они слепые, Петруте! Они безглазые. Не видят!
— Нет. Они не слепые.
Наконец-то она повернулась, равнодушно смотрит на него.
— Чего ты тут расселся?
Он сидит так, чтоб лучше ее видеть. Неужели она не понимает, что глаза ему даны смотреть на нее, только на нее, ни на кого больше…
— Десять лет мне было, а мать уже слезами исходила, — зло говорит Петронеле, не поворачивая головы. — «В кого она уродилась?» — «В тебя, гадина!» — крикнула я наконец матери. А она уродкой не была. «В старых девах останется! Господи, в старых девах!» Коровка выскочила, а я так и осталась.
«Коровкой» она называла свою сестру Каролину.
— Она-то была красивая. «Ангелочек», — про нее говорили. Сам ведь лепетал: «Ты как с небес сошла!» А я желала ей оспой захворать. До жути желала. Чтоб стала она щербатая как черт.
— Как черт, — виновато улыбается Анупрас. — Она такая черная и была.
— Что? Забыл уже? Она ведь была белобрысая. Почти не поседела.
— Характер чертовки!
— Тебе-то она хороша.
— Она — злыдня.
— Не видел злых баб? Посмотри! — показывает на себя.
Никогда она так не разговаривала. Что за муха ее сегодня укусила?
— Петруте! Ты шелковая. Ты золотая.
— Неужто не слышишь, как мы с ней лаемся?
— Она виновата.
— Коровка вечно ревет. Я ее обижаю.
— Это она тебя обижает.
— Я страшная. Знаешь, почему я страшная? За всю жизнь никто мне не сказал: «Люблю».
— А я?
— Ты?! — Она оглушительно смеется и повторяет: — Ты!!
Он не знает, что и сказать. Закатывает глаза к небу; усы подрагивают.
— Я могу кого хочешь разорвать. Если взбешусь!
Петронеле вонзает ногти в землю. Потом смотрит на свои грязные пальцы.
— Маникюр испортила, — тихо говорит она и вытирает руки о пиджак Анупраса.
— Что бы ты ни сделала, все прекрасно.
Она вздыхает.
Оба долго молчат.
С верхушек деревьев долетает вихрь. Папоротник шумит словно живой: ж-ж-ж. Может, это слово «жизнь», может, «жалость» — Анупрас точно не знает. Но его душа отделилась от тела и возносится в мир неуловимых звуков.
— Ты меня любишь? — слышит он нежный голос.
— Люблю, — шепотом отвечает он, и его глаза наполняются слезами.
— Очень?
— Вижу тебя повсюду… Что ни час, что ни минута — все о тебе… Если б тебя не стало… гроб поставил бы для себя на чердаке и каждый день проверял.
От его слов ее пробирает дрожь.
— Поцелуй меня.
