— Ради своих… ради бывших… — всхлипнула Зина, — ради бывших симпатий ты готов оставить нас нищими!
Домантас сразу понял: ей что-то наболтали.
— Что ты несешь?! — воскликнул он. — Ради каких симпатий?
— Думаешь, не знаю?! Мне все известно! Партия решила уволить Бутаутайте, а ты поднимаешь скандал. Теперь уже… уже и тебя самого собираются выгнать. Боже мой, боже мой! Мы для тебя… — Голос ее дрогнул, и она умолкла.
— Нельзя же отнимать у человека хлеб только за то, что у него другие убеждения, — взял себя в руки Домантас, пытаясь объяснить ей свою позицию.
— Конечно, чтобы спасти ее, не жалко толкать в пропасть собственную семью. — И, обняв Альгирдукаса, Зина разрыдалась.
— Успокойся! Не делай из всего трагедии. Вечно ты…
— По-твоему, виновата я? — перебила она. — Я столько старалась, а ты? Боже мой!.. Пойдем, сынок. — И увела Альгирдукаса в другую комнату.
Домантас облокотился о стол, сжав руками голову. Поведение жены совсем обескуражило его. Неужели действительно нет другого выхода и придется увольнять Бутаутайте? Но как оправдаться перед ней, перед памятью об их дружбе, перед своей собственной совестью?
Многие в таких случаях прибегают к софистике — великолепному изобретению, имеющему цель примирить совесть с дурными делами. Вот и он в оправдание себе подумал, что его вынуждают так поступить. Разве не сделал он всего, что мог, в ее защиту? Пусть же вина падет не на него, а на тех, кто заставляет совершать подлость. Если бы Бутаутайте знала, на что намекает жена… Он уверен — она не стала бы винить его.
Викторас поднялся и, расхаживая по комнате, начал придумывать, как бы поделикатнее оформить увольнение. Теперь ему в голову пришла новая мысль: а не попросить ли Мурзу, чтобы он помог Бутаутайте найти другое, пускай худшее место? Пусть переведут хоть в провинцию. А ведь это действительно выход! Здесь, в Каунасе, ее все равно будут преследовать. Если не он, так другие уволят.
Так Домантас, латая и штопая прорехи своей совести, немного успокоился и решил уволить Бутаутайте из министерства, приискав для нее другую службу.
У подъезда Домантасов остановился новенький автомобиль. Мурза захлопнул дверцу и быстро взбежал на второй этаж.
— Хозяин у себя, — сказала служанка, помогая ему снять пальто.
Алексас постучал в двери кабинета.
— Так и знал, что ты дома! — улыбнулся гость, протягивая Домантасу руку. От свежевыбритого, одетого в костюм спортивного покроя Мурзы пахло одеколоном.
— Садись, пожалуйста. Я еще в окно приметил: новый автомобиль. Собственный?
— Неделю назад купил.
Они подошли к окну.
— Превосходная машина.
— Люкс! — подтвердил Мурза. — Только на хорошем автомобиле можно догнать свое счастье… Ну, и тебе я тоже счастье привез. Помнишь, обещал? Вот и есть кое-что!
— Что именно?
Мурза дружески похлопал Домантаса по плечу:
— Тысячи! Тысячи ищут тебя!
— Тысячи сами в карман не полезут…
— Зачем сами! Им надо указать дорожку. Не хочешь ли ты взяться за одно доходное дельце?
В глазах Домантаса вспыхнул интерес.
— Объясни сначала, что за дельце.
— Говорю: доходное дело, не требующее никаких трудов.
— Не знаю я что-то таких дел, — без энтузиазма ответил Домантас. В предложении Мурзы ему почудилось нечто подозрительное.
— Сейчас я тебе все объясню.
Гость сел, закурил сигарету, несколько раз затянулся и таинственно начал:
— Возникла идея продать право на организацию одной благотворительной лотереи. Приобретает концессию группа богатых купцов. Но тут есть одна закавыка… Сам понимаешь, неудобно, и общественность разворчится, если во главе концессионеров будут стоять, так сказать, одни толстосумы. Вот тут-то и зарыта собака. Они сами предложили, чтобы возглавил их общество какой-нибудь известный, так сказать, достойный человек. Этим человеком будешь ты!
— Ну, для подобных дел я не подхожу. Совершенно в них не разбираюсь, — поспешил отказаться Домантас.
— Не бойся, милый мой, не бойся, — успокаивал Мурза, по его лицу было видно, что он раскрыл еще не все карты. — Не разбираешься и не разбирайся, черт с тобой, но для представительства ты прекрасно подходишь. Здесь главное — доброе имя. Делать ровным счетом ничего не придется. Даешь свое имя, официально встаешь во главе концессионеров, общественность будет считать тебя руководителем, а ты можешь преспокойненько спать и лапу посасывать.
— На это я не согласен.
— Так не даром ведь! — Мурза подвинулся к Домантасу и, понизив голос, подчеркивая каждое слово, выкинул главный козырь: — Получишь пять тысяч литов.
Сказал и отодвинулся, издали наблюдая, какое впечатление произвели на Виктораса его слова. Домантас ошарашенно молчал, ничего не понимая.
Гость стряхнул пепел с сигареты и уже другим, беззаботным голосом добавил:
— Пять тысяч, братец, на улице не валяются!
Домантас поднял глаза, внимательно посмотрел на него и, наконец сообразив, в чем дело, категорически отказался:
— Оставь меня в покое, ни на какие аферы я не пойду!
