— Должен констатировать, что подписка могла быть куда больше, но кое-что и на эти деньги можно купить. Итак, что же купить? Ясно одно — подарок должен быть и оригинальным, и полезным, и со значением. Здесь было внесено несколько дельных предложений. Со своей стороны комитет тоже кое-что обдумал. И вот от имени комитета я предлагаю приобрести уже упомянутого здесь «Пахаря» и плюс к нему несколько хороших сервизов. Мы наводили справки: «Пахарь» стоит три тысячи, а на оставшиеся четыре можно будет купить фарфор, хрусталь и серебро. Возражение, что лошадь у «Пахаря» — одни сплошные кости, несерьезно. Наш славный юбиляр как раз больше всего интересуется трудовым и малоземельным крестьянством. Откормленный конь противоречил бы всей идеологии господина министра. Значит, решено… А на торжественный обед всем придется внести еще по десятке.
Домантас поднял руку и, стараясь не сорваться, спокойно попросил слова.
— Я предлагаю образовать фонд студенческих стипендий имени юбиляра. Собранные сегодня деньги могли бы стать неплохой основой такого фонда.
Все удивленно и заинтересованно смотрели то на директора департамента, то на председателя юбилейного комитета.
— Господину Домантасу следовало бы знать, что, прежде чем предлагать, как использовать собранные деньги, следовало бы самому внести хоть несколько литов! — отрезал новый директор.
— А я считаю, что, прежде чем жертвовать, надо знать, на что пойдут твои деньги! — не смолчал Домантас. Голос его дрожал от ярости.
— Кажется, по-литовски было сказано, что мы собираем деньги на подарок министру, а не для помощи неимущим студентам, — вконец рассвирепев, выпалил его оппонент.
— У меня нет денег на покупку тарелок… И кроме того, кроме того, полагаю, господин министр имеет из чего есть, — все больше раздражаясь и забывая об осторожности, во всеуслышание заявил Домантас.
— Я посоветовал бы вам быть поскромнее… или вы не понимаете?! — покраснев, выкрикнул председатель комитета.
— Как тут не понять!.. Однако лизать башмаки не обучен! — бросил Домантас еще более озлобленно.
Намек был слишком ясен, но подхалим сумел взять себя в руки и как бы пропустил мимо ушей оскорбительные слова Домантаса. Он поставил на голосование свое предложение.
Возражений не было. Присутствующие подняли руки механически, так как все их внимание было поглощено спором Домантаса с новым директором. Одни удивлялись его смелости, другие сердились, третьи радовались, но все чувствовали, что это дело может кончиться весьма печально.
Новый директор был человеком коварным. Он немедленно принял все меры, чтобы как можно скорее избавиться от строптивого кадема. И это ему прекрасно удалось, так как он великолепно умел выдвигать неопровержимые обвинения и находить нужных свидетелей.
Конфликт разбирали на квартире у министра и в центральном комитете партии ляудининков. Само собой разумеется, «обвиняемого» никто не пригласил. Домантас и не догадывался, как основательно рассматривали здесь его политическую деятельность и сколько вменили ему в вину «страшных преступлений», якобы совершенных им за время сравнительно короткой карьеры. Увольнение со службы Бутаутайте тоже не было забыто и прекрасно послужило для оправдания принципа: «Око за око, зуб за зуб». После этих разбирательств Домантас получил письмо за подписью самого министра. Такие письма зачастую определяют всю дальнейшую жизнь человека: с первого числа ему предоставляли месячный отпуск. После отпуска он может не возвращаться на службу…
Это письмо потрясло Домантаса. Он без жалоб снес бы все: перевод в другой департамент, понижение в референты, наконец, направление в провинцию, но что его уволят вчистую, совсем лишат работы — этого он никак не ожидал. Удар был тем болезненнее, что Домантас не чувствовал за собой ни малейшей вины. Напротив, он полагал, что имеет кое-какие заслуги: обязанности свои выполнял усердно, добросовестно, не польстился ни на единую взятку и, хотя был ставленником христианских демократов, объективно, без фанатизма относился к членам других партий, государственные дела решал в интересах страны. Если же он не умел льстить и угодничать, если не желал молчать о творящихся безобразиях, если порой не мог сдержать резкое слово, то виновен в этом его прямой нрав, его благородство, любовь к правде и нетерпимость ко злу. Его душа была чистой и порывистой, но не гибкой. Он был слеплен из добротной, но плохо вымешенной глины. И хотя не испытывал недостатка в добрых чувствах и намерениях, не умел по-настоящему бороться со злом, не имел обдуманного, методичного плана действий, ибо не понимал до конца всей сложности жизни, не разбирался в разнообразии человеческих характеров…
И патриотизм Домантаса тоже был каким-то неосознанным, разумом он своих чувств не проверял. Стремился работать добросовестно лишь потому, что любил родину, не подводя под это стремление теории: дескать, для благоденствия государства требуются хорошие чиновники. Стихийная любовь и здесь была основой его труда ради всеобщего благоденствия…
