Фиорелло был благодушен:
— Они получат всю ватиканскую канализацию. И если их землю покроет это святое дерьмо, на ней останется только христианская пища. И они обратятся в истинную веру так же, как обратились наши предки, — через желудки.
Выпив, Лаура становилась немного мрачной:
— Я думаю, что Форд и Остин уже достаточно влиятельны, чтобы действовать так, как пожелают. — В этом состоянии она весьма неодобрительно относилась к полетам фантазии Фиорелло. — В итоге на людей наибольшее впечатление производят наличные. Покупайте их бензин и давайте им денег, чтобы они могли предоставить нам машины.
— Триумф торговли! — заявил я, может, чуть более решительно, чем было необходимо. — Торговля делает всех людей друзьями. Мир богатых — это мир дружбы.
Лаура нахмурилась:
— Но у кого будет самая большая доля?
— Эта проблема уже решена в России. — Маленький человечек никак не хотел спускаться с небес на землю. — Когда будет известен результат, мы узнаем, куда двигаться дальше. Какой потрясающий мыслитель Ленин! Возможно, нам нужно попросить, чтобы его сделали папой римским? Тогда все будут относиться к нему гораздо спокойнее.
Во мне тоже вызвали протест социалистические идеалы Лауры.
— Мы просто перенесем летающий Ватикан–град в Москву!
— Но как быть с патриархом Константинопольским? — спросил один из их приятелей из–за плеча Фиорелло. — Куда деваться бедняге?
Фиорелло приподнял трость:
— У меня есть ответ. Триумвират: Папа Римский Генри Форд, Патриарх Греческий и Римский Владимир Ленин и диктатор д’Аннунцио. Ist es gut so?[117] Все оттенки авторитаризма представлены. Священный компромисс.
Эсме была очарована его странным личиком и резкими движениями. Время от времени она начинала хихикать в самый неподходящий момент, иногда она сидела, уставившись на него, на лице ее отражалась неуверенность, а глаза расширялись, как у играющего ребенка. Ей нравились его комические позы, мелодраматические жесты, невероятное красноречие и самодовольное хвастовство. Я не чувствовал ревности. Фиорелло был прирожденным клоуном, а я хотел лишь одного — чтобы Эсме была счастлива. Я знал, что это общество и эта атмосфера подарят ей веселье и хорошее настроение, и не мог не радоваться. Я надеялся, что мы встретим таких же друзей в Париже и Лондоне, ведь такова была моя естественная среда обитания, которая идеально подходила и Эсме. Здесь смешалось все: идеи и деньги, политика и искусство, наука и поэзия. Среди таких людей мне неизбежно удалось бы обнаружить тех, кто оценит мои изобретения и поможет воплотить их в реальность — именно так поступил бы Коля, если бы сумел подольше остаться в правительстве. (Вот почему я считал, что Ленин несет персональную ответственность за мои беды и страдания: Колю изгнали, когда свергли Керенского.) Теперь, однако, в Риме и в других местах можно ожидать наступления будущего, где эти молодые люди сумеют построить настоящую Утопию. Они умоляли меня стать ее архитектором. Риторика Фиорелло вдохновляла нас. Он говорил о насилии, которое запускает двигатель. Общество должно принять насилие, если ему нужен прогресс.
— Как поезд может двигаться без энергии, горящей в котле локомотива? Как изготовить сталь без доменной печи? Как самолет взлетит без топлива? Ich glaube es nicht![118] И точно так же страна не достигнет совершенства без крови и штыков. Из насилия рождается порядок — то замечательное спокойствие, которое наступает после сражения. Мои русские друзья, я подарю вам «Мир, рожденный войной!» и «Порядок, рожденный борьбой!».
Аплодируя его речам, мы еще не могли знать, что Фиорелло был подлинным глашатаем энергичного и реалистического нового века. Великолепное пробуждение итальянской гордости стало очевидно лишь два года спустя, когда Муссолини отправился в поход на Рим[119].
— Вы должны остаться с нами, мой дорогой Корнелиус! — В одной руке Фиорелло держал винную бутылку, а в другой — шляпу. — Останьтесь с нами и помогите создать… — Он рассмеялся. — Excusez–moi, der Motor ist "uberhitz![120]
