— Мы тогда тоже побеждали. — Он сделал паузу и отступил от меня на шаг, как будто осматривая картину. Потом он продолжил: — Я отполз в небольшой лесок, где греческие пехотинцы по обрывкам кителя приняли меня за белого офицера. Меня послали в Одессу, где находился плавучий госпиталь. Он направлялся в Болгарию, думаю. Но я остался в какой–то маленькой рыбацкой деревне, в которой мы остановились непонятно зачем. Я попытался вернуться — это случилось у самой границы. Меня схватили дезертиры, но не успели пристрелить — их поймали красные. Я снова сбежал, сначала в Польшу, потом в Вену и, наконец, во Францию. — Он нахмурился и понизил голос: — Но я тебя знаю, я уверен, знаю.
Я его раньше никогда не видел.
Кафе начали заполнять ветераны. Челанак прислонился к стойке и потягивал кофе. Его следующие слова были как будто совсем не связаны с предшествующими. Но говорил он очень многозначительно:
— Я был с Махно, когда мы казнили Григорьева на виду у его собственной армии. Помнишь? Чубенко выстрелил первым, Махно — вторым, а я — последним. Мы сделали это из–за погромов, думаю. Я точно тебя знаю! Ты был одним из связных боротьбистов, которых мы обнаружили в отряде Григорьева. Бродманн!
Ничего более ужасного он сказать не мог. Мне тотчас стало дурно. Я попытался улыбнуться. Он отбросил журнал, который держал в руке, и щелкнул пальцами:
— Бродманн. Кто–то сказал, что ты в Париже. — Он осмотрелся по сторонам.
Я едва не закричат:
— Я не Бродманн! Ради бога, дружище! Меня зовут Корнелиус! Меня действительно схватил Ермилов, но я сбежал. Я был пленником Григорьева несколько дней, вот и все! Потом я встретился с сестрой в Гуляй–поле. Клянусь, это правда.
Я был потрясен. Я видел Бродманна всего днем раньше. Это само по себе пугало. Но то, что бывшие бандиты приняли меня за ужасного предателя–еврея, было гораздо хуже.
— Я встречал человека, который носил эту фамилию. Он был большевиком, хотя какое–то время притворялся боротьбистом. — Я пожалел об этом признании, едва слова сорвались с моих губ.
— Товарищ Бродманна, так? Я знаю твое лицо. Я тебя знаю.
Он не проявлял особой враждебности. Как будто он лично не испытывал ненависти к своим старым врагам. Но было непохоже, что все остальные разделяли его терпимость. Наверное, я вспотел. Я почти умолял его не продолжать разговор о нелепом сходстве. Я простирал к нему руки. Я никогда не видел этого полумертвеца прежде и не мог поверить в глупое совпадение, приведшее к тому, что он спутал меня с человеком, которого я боялся и презирал сильнее всех на свете. Я с трудом покачал головой:
— Который Бродманн? С рыжей бородой? Из Александровска?
Челанак засмеялся:
— Нет–нет! Я видел тебя на митинге! Позавчера. Неподалеку от улицы Сен–Дени. Я тогда подумал, что ты и есть Бродманн.
— Я не был на митинге, товарищ. Пожалуйста, не надо об этом!
Неужели Бродманн в конце концов принесет мне смерть?
— Ты знаешь, что Бродманн утверждает, будто помог убить Григорьева? Ты не убивал Григорьева, верно?
— Конечно нет.
— Извини. Сюда часто заходят чекисты. Должно быть, у тебя есть двойник, товарищ. Неприятно, да? Двойник, который служит в ЧК!
Казалось, опасность миновала, но я никак не мог успокоиться. Я пришел туда только потому, что надеялся узнать новости о Коле, в прошлом связанном с кем–то из анархистов. В душном помещении собиралось все больше изгнанников, одни говорили на русском, другие — на французском, немецком, польском. Они держали в руках смятые газеты так же небрежно, как некогда мечи и винтовки. Я начал проталкиваться к выходу. Челанак ухватил меня за пальто:
— Но ты, несомненно, друг Бродманна? Может, до сих пор боротьбист? Скажи хотя бы, зачем ты сюда пришел!
— Из–за князя Петрова, — сказал я.
— Какого черта ты ищешь здесь князя? — Он снова подошел ко мне. — Мы немного побаиваемся шпионов, друг Бродманна.
— Я не друг Бродманна. Единственный Бродманн, которого я знал, пойман и расстрелян белыми в Одессе в прошлом году. Что касается Петрова, он сделал так же много, как и любой из нас, — и тоже пострадал. Разве для нашего движения существуют классовые ограничения? Если так, то вы, наверное, собираетесь исключить Кропоткина! — Я с ужасом осознал, что все глаза теперь устремлены на меня. Я заговорил более решительно: — Ты дурак, Челанак. — Я придвинулся к нему, ударил по высохшей руке, которая начала качаться, как маятник. — Не могу понять, почему ты выбрал меня. Я не причинил тебе вреда. Мы еще недавно вместе служили общему делу.
Он ухватился за раненую руку здоровой, чтобы она перестала качаться. Потом он посмотрел в землю.
— Прошу прощения, товарищ. У нас здесь нет никакого Петрова — разве что он сменил имя и звание. Не знаю, почему я так заговорил. Может, есть в тебе что–то такое…
Мы оба тяжело дышали. Мы теперь стояли возле кафе и смотрели на кладбище, находившееся за железной оградой по ту сторону дороги.
