Из этого небезопасного логова мы перебрались на частную вечеринку, где Мистангет[153] и половина артистов из «Казино де Пари» устраивали импровизированное представление. Я как раз слушал смешную песню о полете на аэроплане — и тут кто–то коснулся моей руки. Хорошо одетый человек, темноглазый и смуглый, улыбнулся мне, как будто узнал старого знакомого. К моему удивлению (он казался французом), мужчина заговорил со мной по–русски. Он был из Одессы, но я никак не мог его вспомнить.
— Ставицкий, — представился он, пожимая мне руку. — У нас был небольшой бизнес несколько лет назад. Вы тогда были еще мальчиком. Вы не изменились.
Я тотчас вспомнил нашу единственную встречу. Этот человек с помощью моего кузена Шуры покупал кокаин у голландского дантиста, в приемной которого я и познакомился с миссис Корнелиус. Ставицкий был одет очень вычурно, как одесский денди, хотя теперь жил в Париже, а не в Одессе.
— Вы, похоже, преуспеваете. — Я был рад его увидеть.
Он усмехнулся:
— Не стану жаловаться. Да и вы тоже кое–чего добились. Этот дирижабль, ваша афера, — удачная идея, а?
Мне не понравилось, что он назвал мой проект аферой, но я привык к снисходительному жаргону парижан и поэтому не очень обиделся. Мы вместе пили водку и гренадин, как в старые добрые времена. Ставицкий сказал, что надеется повидаться со мной снова. Если у меня появятся другие патенты, следует ему сообщить. Когда Ставицкий уже возвращался к своему столику, я спросил, нет ли каких–нибудь известий о Шуре.
— Я могу точно вам сказать, где он. Ведет небольшую операцию в Ницце. Я видел его неделю назад. Передать ему что–то?
— Только то, что я в Париже. Он может найти меня через мастерскую по созданию дирижаблей в Сен–Дени.
— Я ему скажу. — Ставицкий подмигнул. — Вам не стоит платить за это такие деньги. — Он указал на остатки нашего кокаина. — Приходите в следующий раз ко мне. Для друзей у меня особые цены.
Он взмахнул рукой и исчез в волнующемся людском море, окружавшем нас. Он был добрым человеком, в следующие несколько лет добился заслуженной известности, но — увы — его использовали ленивые политиканы, которые, сами будучи евреями, выставили евреем и его. Ставицкого убили в маленькой хижине в швейцарских горах[154]. До некоторой степени, полагаю, мне следовало радоваться тому, как потом пошли мои дела, хотя тогда я никакой радости не испытывал. Если бы я задержался в Париже подольше, то и сам мог бы разделить судьбу Ставицкого.
Поначалу ничто не предвещало беды. Но 30 января случилась забастовка в ангаре для дирижаблей. Все инженеры и монтеры потребовали более высокой заработной платы. Это было ударом хотя бы потому, что я считал наши отношения с рабочими просто превосходными. Мы стояли плечом к плечу, стремясь к общему идеалу. Во всем был повинен, несомненно, какой–то агитатор–социалист. Состоялось экстренное совещание совета. Мсье де Грион сказал, что мы, несомненно, должны отклонить все требования. Эти саботажники коварно подрывали самые основы французского общества. Речь шла не просто о наших непосредственных интересах, но об интересах всех приличных людей. Понимая его принципы, я был тем не менее обеспокоен смыслом его слов. Наш график оказался под угрозой. Мы обещали закончить проект через год. В нашем проспекте говорилось о первом путешествии в ноябре 1921 года и о регулярных рейсах с января 1922-го. Остановить работу теперь было бы просто безумием. Мы не могли позволить себе нарушить ритм нашей работы. Мы не просто потеряли бы неделю или две: следовало поддерживать взаимодействие проектировщиков и инженеров на всех уровнях. Де Грион сочувствовал мне, но его аргументы были сильнее. Только мы с Колей проголосовали против резолюции, которая запрещала вести переговоры с рабочими.
