Джимми Рембрандт и Люциус Мортимер сами слегка оторвались от земли, потому и не могли меня сдержать. Даже Чарли Роффи и Дик Гилпин вдохновляли меня, рассуждая сначала о тысячах, затем о миллионах и даже о миллиардах. Речь шла об издержках или о базовых расходах. Мои деньги, как они часто повторяли, не пригодятся. Ведь именно в Вашингтоне, месте настолько нереальном, что оно почти не казалось городом, я узнал: «кусок» — это валютная единица. Все говорили о «кусках» и «половинах кусков». «Куски» — это нечто неизмеримое. Они нужны, чтобы покупать мечты и впечатлять других величием этих мечтаний. Валюта стала настолько распространенной, что мысли об обычных долларах и центах представлялись почти вульгарными. Став служащим «Хлопкового консорциума Миссисипи и Теннесси», я обзавелся собственным банковским счетом, но практически не пользовался им: почти все делалось за чужие деньги.
Вашингтон — скорее мираж, нежели город. Его почтенные памятники так тщательно сохраняются, внешность так важна для него, что все остальное кажется несущественным. Политические деятели и народ, который они якобы представляют, придают огромное значение внешнему облику. Иногда Вашингтон казался менее реальным, чем Вавилон Гриффита. Здесь я постиг истинный смысл политического лицемерия: в то время как федеральные агенты преследовали производителей самогона, заключали в тюрьму фермеров, неспособных заплатить налоги, и осаждали публичные дома, сенаторы Америки, конгрессмены, генералы и промышленники, финансисты и предприниматели упивались виски высшего качества и трахали разных девочек дважды в день. Они передавали друг другу неимоверные суммы, в то время же публично восхваляя бережливость и тяжелую работу, здравый смысл, справедливую оплату поденного труда. Они заполняли правительственные залы звучной риторикой, превращая самые невнятные эвфемизмы в железные истины. По вечерам они хвастались дружбой с бутлегерами и содержательницами публичных домов и продавали свои голоса тому, кто предлагал самую высокую цену. А тем временем Уоррен Хардинг (его убили, как только он начал понимать всю опасность коррупции) слепо улыбался, гордясь чистотой и благородством учреждений своей страны.
Вашингтон — это грандиозные сооружения из белого мрамора, главная задача которых — производить впечатление и вызывать благоговение у тех невинных, чьи деньги пошли на постройку. Этот город — и опровержение демократии, и ее завещание. При всем богатстве строительных материалов, при огромном весе гранита и штукатурки Вашингтон иллюзорен. Почти у каждого наблюдателя в какой–то момент могло возникнуть ощущение, что город вот–вот пустится наутек, что он готов исчезнуть в любой момент.
Я, по крайней мере, на время поддался чарам. Округлые ляжки хористок вздымались вверх, крошечные юбчонки разлетались в стороны, коротко стриженные волосы поражали почти так же, как яркие прекрасные улыбки девиц, хриплые стоны саксофонов заполняли залы, автомобили мчались из Монреаля, а катера прибывали из Мэна. Американцы узнали у европейцев, что можно противопоставить деньгам. Сделки могли совершаться в атмосфере двусмысленности; там, где были абстракции, были и кредиты. Разговоры стоили дешево и приносили огромные дивиденды. Ветер из Татарии проник в Новый Свет. Германия переступила черту — Вашингтон даже не обратил на это внимания. Вот какую цену страна заплатила за собственное безумие. Мы видели, как пухлые губы Рудольфа Валентино сжимали сигарету, мы пели слезливо–сентиментальную «Подержанную розу», мы изображали горе и отчаяние, которых большинство не понимало. Здесь никто ничего не понимал. Едва осознав это, Америка стала «великой державой» и все же ушла от ответственности. Экспортные товары отправлялись за границу, а капитал оставался дома, и выходило, что Европа оплачивала удовольствия Америки, а сама слабела и разрушалась. Прошло почти десять лет — и Америке был предъявлен счет. Прошло еще двадцать, прежде чем она этот счет оплатила.
