На следующее утро я, как обычно, встал и вышел на палубу. Воздух стал гораздо теплее, и легкие брызги воды освежили меня. Несколько матросов работали, полируя металл и отмывая палубы так, будто готовились к торжественному мероприятию. Солнце светило сквозь тонкие, стремительно мчащиеся по небу облака. Мне казалось, что я чувствовал запах, доносившийся с азиатского побережья, хотя знал, что пройдет некоторое время, прежде чем мы увидим Батум. Раненый английский офицер кивнул мне — он, хромая, проходил мимо, опираясь на трость, его лицо побледнело от боли, а индиец–денщик сопровождал хозяина, держась в паре шагов от него и демонстрируя плохо скрытое беспокойство. Женщина с картами, моя личная мойра[17], по–прежнему раскладывала колоду, концы ее черного платка взлетали и опускались на плечи, словно крылья ленивой чайки. Там же оказался и еврей Герников. На его лице появилась слабая усмешка, как будто встреча прошлой ночью сделала нас добрыми друзьями. В его поведении было что–то, все еще напоминавшее мне жалкого Бродманна. Я не хотел проблем. Я кивнул ему издали и попытался скрыться. Но он последовал за мной. Он был нетерпелив.
— Надеюсь, что вас не обидели мои вчерашние слова. Я не очень хорошо помню, что говорил. Наверное, я все–таки еще не до конца выздоровел. Вообще–то, обычно я пью совсем мало.
— Это неважно.
Чтобы избавиться от него, я начал подниматься по металлической лестнице на бак. Герников закудахтал, как больной цыпленок, и зашевелил ногами, будто разгребал гравий. Очевидно, он расстроился, потому что ему не удалось последовать за мной.
— Полагаю, что мог выйти за рамки внешних приличий. Все это так болезненно, знаете ли.
Когда он вытягивал шею, его голос становился еще более хриплым и даже отчаянным.
— Это для всех болезненно.
Я дошел до бака и посмотрел на него сверху вниз. Больше деваться было некуда. У меня за спиной простиралось море, и белая пена билась о борт корабля.
— О, конечно. — Снова искаженная гримаса вместо улыбки. — Полагаю, они никогда не покончат с нами.
Меня оскорбило то, что он именовал себя русским. Отворачиваясь, я услышат, как он произнес:
— Der Krieg ist endlos. Das Beste, was wir erhoffen k"onnen, sind gelegenliche Augenblicke der Ruhe in mitten des Kampfes[18].
Я отлично понял его, но предпочел ответить очень холодно и по–русски:
— Я не говорю на идише.
Он запротестоват:
— Это же немецкий. Я решил, что вы знаете языки.
Он близоруко моргал, пытаясь разглядеть выражение моего лица. Я разозлился:
— Это что, проверка, мистер Герников? Вы думаете, что я не тот, за кого себя выдаю? Подозреваете, что я — провокатор? Бош? Красный?
Он изобразил оскорбленную невинность:
— Разумеется, нет!
— Тогда, пожалуйста, не преследуйте меня на этом судне и не разговаривайте со мной на иностранных языках.
Когда он отворачивался, его губы дрожали. Если бы я не подозревал его истинных намерений, то мог бы почувствовать жалость к нему. Но он не хотел мне добра. Вдобавок, если бы меня заподозрили в дружбе с человеком подобных убеждений, это вряд ли бы мне помогло. Мне позже пришло в голову, что из–за темных волос и карих глаз он посчитал меня единоверцем, подобные ошибки уже случались. Даже сам цесаревич… Неужели царь и его родные были евреями? Друзья всегда говорили мне, что я не должен принимать близко к сердцу подобные недоразумения. Но стать жертвой именно такой ошибки жестоко и подчас опасно. В иных случаях это едва не стоило мне жизни. Я смог спастись только с помощью острого ума, превосходных рекомендаций и везения.
После завтрака я, как обычно, присоединился к Леде. Она сидела неподалеку от обеденного салона в тени спасательной шлюпки, которая мягко раскачивалась на шлюпбалках. Солнце начинало светить в полную силу, и баронесса обратила к нему лицо, как будто пара бледных лучей могла покрыть ее кожу загаром. Она улыбнулась мне. Она отбросила тяжелые волосы назад, чтобы солнечные лучи могли коснуться всех открытых участков кожи.
— Доброе утро, Максим Артурович.
Мы всегда в таких случаях вели себя очень формально. Я снял шляпу и спросил, могу ли принести шезлонг и сесть рядом с ней. Думаю, она заметила, насколько я встревожен.
— Вы плохо спали? — Ее рука чуть заметно придвинулась к моей. Баронесса села прямо.
— Только потому, что тебя не было, — прошептал я.
Подбежала Китти. На ней было пальто бордового цвета с такой же шляпкой и перчатками.
— Вы поиграете со мной сегодня, Максим Артурович? Я уже думаю, что вы больше не любите меня!
Меня очень часто, как и в тот раз, поражало, насколько девочка похожа на мать. На мгновение вожделение буквально переполнило меня.
Леда рассмеялась:
— Ты дурная девочка, Китти. Кокетка! Что с тобой такое?
