— Мы не хулиганы и не трусы, — ровным голосом сказал он, — мы честные, простые люди, сражающиеся за то, что принадлежит нам. Федеральное правительство хочет лишить нас всех прав и отдать все чужакам. Езжайте домой, мои друзья, и скажите своим людям, что они делают нужное дело. Передайте им и всем прочим англосаксам эти слова: «Везде, где угрожают белым протестантам, рыцари ку–клукс–клана нанесут ответный удар — и он будет сильным». Сегодня вечером можете спать спокойно, где бы вы ни остановились. Знайте, что вы под защитой. Езжайте и возвращайтесь. До скорой встречи.
Вспоминая эту последнюю фразу, я понимаю: его тон совершенно противоречил смыслу слов. Думаю, Сэм предупредил меня. В третий раз спасения ждать не стоило. Мы с Астрид почти не разговаривали, уезжая прочь, подальше от бушующего пламени. Она кипела от негодования и требовала обратиться в полицию. Потом она успокоилась.
— Наверное, они все в этом замешаны. — Она заговорила о том, что следует связаться с кем–то в Лос–Анджелесе, возможно, с федералами. — Они схватили тех девочек. Что они с ними сделают?
— Думаю, тебе лучше попытаться забыть обо всем этом. — Я говорил сдержанно: возможно, это была одна из лучших ее ролей. — Все, начиная с местных жителей и заканчивая президентом, уже ясно дали понять, что японцам в Америке не рады. Если ты начнешь об этом говорить, тебя могут вышвырнуть как обычного агитатора.
После этого Астрид призадумалась и надолго замолчала. Я очень обрадовался, когда эта злосчастная поездка закончилась и на горизонте показались огни голливудских особняков. Я высадил Астрид возле дома на Третьей улице, где она снимала квартиру. Девушка спросила:
— Ты не хочешь зайти ненадолго?
— Нет, спасибо. Никогда не угадаешь, во что можно вляпаться.
Я все еще злился. Я слишком много испытал. Мне следовало сохранять интеллектуальные и духовные силы, беречь их для моего газового автомобиля и для Эсме. Я едва не потерял ее еще до того, как она приехала в Нью–Йорк. Мне пришлось унижаться и выкручиваться, стоя рядом с женщиной, которая, возможно, наслаждалась моим падением и готовилась сообщить новости завистливому, мстительному еврею или глумливому католику, а то и самой миссис Моган. Возможно, они строили новые планы, чтобы уничтожить меня. Не удовлетворенная прошлым предательством, миссис Моган, возможно, теперь хотела истребить всех своих былых партнеров. Как я мог сказать тем клансменам, что их просто использовали, чтобы потешить мелкие амбиции жадных, испорченных мужчин и женщин? Ведь это уничтожило бы все их надежды. А если они и так все знали, то вывод звучал тревожно, даже угрожающе: у Америки больше не осталось никаких средств защиты от миллионов тайных врагов, уже замышлявших ее уничтожение. Неважно, как они назывались — ИРМ[329], рабочие союзы, анархисты, организации неких меньшинств или расовых групп. Неизвестно, были ли у них вообще названия. Все они — агенты Карфагена. Это, конечно, подтвердилось в 1941 году. Тогда Америка, окруженная японцами, едва избежала погибели изнутри. Zey vein k"omen[330]. Конечно, они явятся снова.
Я ехал по Сикамор, пока не добрался до бульвара Венеция. Часто моя машина оказывалась единственной на дороге. Бульвар тянулся вдоль лесов и парков. Виднелись огоньки небольших поселений, бизнес–центров и особняков, стоявших на большом расстоянии друг от друга, — дань современным представлениям о том, какой могла бы быть цивилизация двадцатого века, если бы она создавалась по тщательно продуманному плану. К тому времени, когда я въехал в Венецию, луна–парк и пирс уже закрылись на ночь. Дребезжащий желтый вагон увез усталых комедиантов в тихие пригороды. Я проехал несколько кварталов до Сан–Хуана. Здесь, невдалеке от привычной суеты и городского шума, располагался мой маленький уютный дом. Венеция выглядела странно, даже фантастически, но на самом деле этот пригород был вполне обычным, живым, космополитичным, как старая Одесса; мои тревоги исчезали в этой знакомой атмосфере. Тем не менее я с осторожностью открыл парадную дверь, готовясь к тому, что меня поджидают Каллахан, Бродманн или толпа людей в высоких капюшонах. Я лег спать, думая о встрече с Эсме и о предстоящем испытании автомобиля. Он получил название «Экспериментальный образец Палленберга I».
