Она пришла одна. Поначалу перед глазами у меня скользили только порождения фантазии, и я почти не обратил на нее внимания. В тот вечер на ней было одеяние из потускневшего синего бархата, по крайней мере на два размера больше, чем следовало, волосы под плюмажем из павлиньих перьев она стянула в узел. Ни косметика, ни безвкусное платье не могли скрыть ее прелесть. Я с трудом сдерживался, в голове стучало, я со звоном опустил стакан на стойку. Мое сердце едва не выскакивало из груди, но я старался сохранять самообладание, следя за Эсме уголком глаза. Прижимая к груди небольшую, расшитую блестками театральную сумочку, она нерешительно пробиралась вперед, лавируя между посетителями. Сдерживая дрожь, я медленно поднялся на ноги, потом осторожно, шаг за шагом, двинулся к ней так, как умирающий человек приближается к оазису, который может оказаться всего лишь миражом. И вот я остановился прямо перед нею. Она замерла. Я поклонился. Во рту у меня пересохло, но я использовал все свое обаяние и казался, уверен, внешне спокойным, даже немного равнодушным.
— Не хотите выпить, юная леди? — спросил я по–английски.
Она удивленно нахмурилась:
— Я католичка.
Она говорила на дурном французском языке с акцентом, которого я не мог распознать. Она думала, что ответила на мой вопрос. Я улыбнулся, она тоже. Это была все та же Эсме, с полными губами и широко открытыми глазами. Все ее лицо мгновенно ожило. Она осознала, что неправильно поняла меня, и произнесла что–то по–турецки. Я пожал плечами и жестами изобразил полнейшее недоумение. Я чувствовал прилив невероятной радости. Я не ошибся. Она оказалась близнецом Эсме. Она рассмеялась. Это был смех Эсме, громкий и музыкальный.
— Ведь ты Хелена, не так ли?
— Хелена, да, мсье.
Она быстро кивнула, как будто я продемонстрировал необычайную понятливость, и ей хотелось ободрить меня.
Я нежно взял ее за руку и отвел в самый тихий уголок кафе.
— Ты будешь абсент? А может, лимонад?
Девушка поняла мой французский и выбрала лимонад, свидетельствуя, что она вовсе не закоренелая шлюха, а обычная школьница, которая в результате некоего ужасного стечения обстоятельств вынуждена вести такую жизнь. Еще оставалось время для того, чтобы спасти ее.
Презрительно взглянув на сирийца, который мне заговорщицки подмигнул, я заказал напитки.
— Ты меня узнала? — спросил я.
Она нахмурилась, потом быстро поднесла руку ко рту:
— О! Тот человек на остановке!
— Я потревожил тебя, и мне очень жаль. Но ты — оживший портрет моей умершей сестры. Ты можешь представить, как я был потрясен. Ты казалась призраком.
Я ее не напугал. Она снова расслабилась, любопытство вынудило ее остаться. Она склонила свою маленькую головку набок, как делала Эсме, и сочувственно спросила:
— Вы русский, мсье? Ваша сестра была… — Она не могла подыскать слово. — Большевики?
— Вот именно.
— Мне вас жаль, — мягко проговорила она.
Точно так же дрожал голос Эсме, когда она была взволнована. Даже чуть заметный жест, выдававший беспокойство и возбуждение, казался тем же самым.
— Ты понимаешь, почему я искал тебя? Тебя действительно зовут Хелена?
Она заколебалась, как будто хотела назвать мне настоящее имя. Потом осторожность взяла свое. Она наклонила голову:
— Хелена.
— Ты гречанка?
Она пожала плечами, пытаясь удержать маску, которая все еще была для нее непривычна:
— Все мы кто–то, мсье.
Я чувствовал в глубине души огромную, невероятную нежность. Она была Эсме, моей любимой розой. Я хотел протянуть руки и стряхнуть пудру с ее щек, обнажив прекрасную кожу. Я хотел воздействовать на нее добротой, как воздействовал на Эсме, любовь которой считал само собой разумеющейся, в чьей верности никогда не сомневался. Эсме поклонялась мне. Они оторвали ее от ее судьбы, точно так же они пытались поступить и со мной. Они извратили ее душу. Они сделали ее обычной: дитя революции с ужасной гримасой, на месте которой когда–то была искренняя улыбка.
— Твои родители еще живы?
— Конечно. — Она махнула рукой куда–то вдаль, за двери. Сверкнула медная змея волос, заблестели зеленые эмалевые глаза. — Там.
— И кто они по национальности?
Думаю, мои расспросы стали ее раздражать. Вздохнув, она неловко вытянула руки, унизанные дешевыми кольцами.
— Румыны, — сказала она. Под маской ее голубые глаза светились чистотой и непорочностью. — Они приехали до войны.
— Ты составишь мне компанию сегодня вечером?
Она поправила пальцами прическу:
— Именно для этого я здесь, мсье.
Я покачал головой, затем решил ничего не объяснять. Я все–таки боялся, что напугаю ее, и она умчится туда, где я никогда не смогу ее отыскать. И я ограничился вопросом:
— Так у тебя нет особого друга?
В ее вздохе был намек на притворную пресыщенность, игривое кокетство, напомнившее мне о подобных ответах Леды:
— Пока нет, мсье.
Я не стал обращать внимания на это притворство и на миг коснулся ее руки:
— Меня зовут Максим. Я хочу защищать тебя. Могу я называть тебя Эсме, а не Хеленой?
Она была озадачена, но не выказала неудовольствия:
