— Увы! Добрый юноша, — сказал Рене, — я не могу не пожалеть тебя, хотя и хвалю твое чувство верноподданного. Если бы дочь моя Маргарита послушала меня, то она давно бы отказалась от притязаний, ради которых пролиты реки крови ее благороднейших и храбрейших приверженцев.
Король, казалось, хотел еще что-то прибавить, но воздержался.
— Иди ко мне во дворец, — сказал он, — и спроси там гофмаршала Гуга де Сен-Сира, который доставит тебе возможность увидеть Маргариту, если ей угодно будет тебя принять. Если же нет, то возвратись опять в мой дворец, где ты найдешь гостеприимство, потому что король, любящий пение, музыку и живопись, умеет так же достойно ценить чувства чести, добродетели и верности. Глаза твои говорят мне, что ты обладаешь этими качествами, и я убежден, что при благоприятных обстоятельствах ты сделал бы большие успехи в моей любимой науке. Если же сердце твое способно сочувствовать тому, что прекрасно в зодчестве, то оно наполнится восторгом при первом взгляде твоем на мой дворец, величественная соразмерность частей которого может быть сравнена с очаровательной стройностью красавицы или с этим хотя, по-видимому, и простым, но высокоученым мотивом, который мы теперь сочиняем…
Король, взяв свой инструмент, казалось собирался играть перед юношей только что сочиненную им балладу, но Артур в эту минуту почувствовал тот тягостный стыд, который испытывают честные люди, когда им приходится быть свидетелями чьей-либо хвастливости, претендующей на всеобщее удивление. Артуру, одним словом, стало стыдно за короля Неаполитанского, Иерусалимского и обеих Сицилии, и он без церемонии поспешил удалиться. Король посмотрел ему вслед с некоторым удивлением; но приписав эту невежливость тому, что молодой человек воспитывался в Англии, он опять принялся играть на своей лире.
— Выживший из ума старик, — сказал Артур, — дочь его свергнута с престола, владения его раздроблены, род его близок к истреблению, внук его, гонимый врагами, лишен своего наследия… И он может находить удовольствие в этих глупостях! По длинной, седой бороде я счел его похожим на Николаса Бонштетена, но старый швейцарец — Соломон в сравнении с ним.
Между тем как такие неблагоприятные для короля Рене мысли занимали ум Артура, он дошел до места, назначенного им для свидания с Тибо, и нашел его у пенистого фонтана, сильно бьющего и высоко вздымавшегося из горячего ключа, одного из тех, которые некогда доставляли наслаждение римлянам. Тибо, сообщив своему господину, что стража его, лошади и люди помещены таким образом, что в одну минуту могут быть готовы, охотно взялся проводить его ко дворцу короля Рене. Дворец этот по странности и по красоте своей архитектуры действительно заслуживал похвал, высказанных относительно его старым монархом. Передний фасад состоял из трех башен римской архитектуры, из которых две помещены были по углам дворца, а третья, служащая мавзолеем, принадлежала также к целому, хотя и стояла несколько отдельно от прочих зданий.
Эта башня в особенности отличалась красотой своей архитектуры. Нижняя часть ее, расположенная квадратом, служила как бы основанием верхней, которая была круглая и обставлена колоннами из цельного гранита. Прочие две башни по углам дворца были тоже круглые и также украшены колоннами, окна в них были проделаны в два яруса. Против этих остатков римских зданий, основанных, как полагали, в V или VI веке, стоял воздвигнутый двумя столетиями позже дворец древних графов Прованских, великолепный готический фасад которого хотя и был совершенно в другом роде, но не портил собой правильного и величественного зодчества властителей мира. Нет еще сорока лет, как эти любопытные остатки искусства древних были разрушены, чтобы уступить место новым общественным зданиям, которые, однако, никогда не были построены.
Артур, действительно, почувствовал в себе то именно настроение, о котором говорил ему старый король, и с изумлением остановился против дворцовых дверей, всегда отворенных и в которые люди всех званий, казалось, свободно входили. Посмотрев несколько минут вокруг себя, Артур взошел по ступеням великолепного подъезда и спросил у старого привратника, где он может найти гофмаршала, о котором говорил ему король. Толстый привратник оказался очень вежливым человеком и дал чужестранцу в проводники пажа, который привел его в комнату, где они нашли старого сановника с приятным лицом, с ясным, спокойным взором и со лбом, на котором угрюмость не провела ни одной морщины; признаки эти показывали, что гофмаршал Провансальского двора следовал одному учению со своим государем. Никогда не видав Артура, он тотчас узнал его, как только увидел.
