24 февраля 1871 г.
«Я провел поистине горькую неделю! Ради спокойствия Женевьевы, ради всех нас, ради себя я рискнул на эксперимент, который, к несчастью, обернулся столь пагубно, что превзошел все мои опасения…
Что я должен был сделать? Воспротивиться тому, чтобы Женевьева встретилась с матерью? Неважно, что за это меня бы возненавидели. Но это вселило бы в Женевьеву сомнения и угрызения совести более жесткие, нежели кризис, через который мы только что прошли.
Что касается г-жи Галеви, то она весьма милостиво отнеслась ко всему происходящему. Я объяснил припадок Женевьевы как рецидив несчастных воспоминаний. …Как вы понимаете, крайне важно, чтобы мать никогда не узнала, что общение с нею может убить дочь. Она приписывает этот упадок здоровья Женевьевы ее истеричности, которой я потакаю.
…Она думает, что любит всех,
«…Интуитивно и от всех докторов, с которыми я советовался, я знал, что для Женевьевы в высшей степени важно никогда более не видеть своей матери. Я ошибся, привезя ее в Бордо. …Ее страх переходит все границы, которые мы можем себе вообразить. Ее постоянно преследовали навязчивые сны, воздействие которых было тем пагубней, что она не решалась рассказывать мне о них. Словом, дорогой друг, там, где мы думали, что у нас только одна больная, их оказалось две».
«…Мы разорены, но не должны терять надежды. А кроме того, наша жизнь так коротка, что у нее не хватит времени оказаться плохой».
Бог мой! Какая блистательная формула: «…жизнь так коротка, что у нее не хватит времени оказаться плохой». Если бы так.
