– Все мы в руках Божьих; ничто не случится помимо Его воли. Он отведет беду от тех, кто в Него верует. Воистину Он наш Создатель. Он нас сотворил и печется о детях Своих.
– Не Создатель о нас печется, а Природа! – заявила Кармилла моему благочестивому отцу. – И болезнь, поразившая эту страну, носит совершенно естественный характер. Природа – вот источник и корень всего. Все, что есть в небесах, на земле и под землей, подчиняется законам Природы и ничему иному. Вы со мной не согласны?
Отец немного помолчал.
– Сегодня нас навестит доктор, – сообщил он. – Мне хотелось бы знать, что он об этом думает и что нам посоветует.
– Никогда не видела пользы в докторах, – заявила Кармилла.
– А что, ты когда-то болела? – спросила я.
– Куда тяжелее, чем доводилось болеть тебе, – ответила она.
– И давно это было?
– Очень давно. Я страдала той же болезнью, что и эти несчастные девушки. Однако выздоровела и забыла почти все, помню только боль и слабость. Существуют на свете и другие хворобы, куда более мучительные.
– Ты болела в раннем детстве?
– Да, можно сказать и так. Не будем больше об этом. Ты ведь не хочешь обидеть подругу? – Она томно взглянула мне в глаза и нежно обвила рукой мою талию. Мы вышли из комнаты. Отец просматривал у окна какие-то бумаги.
– Почему твой отец так любит нас пугать? – спросила красавица, передернув плечами.
– Что ты, дорогая Кармилла, этого у него и в мыслях не было.
– Милая, тебе страшно?
– Я боялась бы куда больше, если бы, подобно этим бедным людям, верила в привидения.
– Ты боишься умереть?
– Разумеется; все боятся смерти.
– А умереть, как влюбленные – вместе, чтобы и за гробом быть неразлучными? Девушки, пока они живут на этом свете, – всего лишь гусеницы; когда наступит лето, они превратятся в бабочек. Но между этими стадиями они будут находиться в обличье куколок, личинок, имеющих собственные пристрастия и потребности. Так утверждает месье Бюффон, его толстая книга лежит в соседней комнате.
Ближе к вечеру приехал доктор. Он закрылся с отцом в кабинете и долго беседовал. Доктор был знатоком своего дела; крепкий старик шестидесяти с небольшим лет, он носил пудреный парик и гладко брил щеки. Когда они вышли из кабинета, отец засмеялся и проговорил:
– Диву даюсь, вы ведь такой разумный человек. Что нового слышно о гиппогрифах и драконах?
Доктор улыбнулся и ответил, покачав головой:
– Тем не менее в жизни и смерти скрыто множество тайн, мы слишком мало о них знаем.
Они вышли, и больше я ничего не услышала. Тогда я не понимала, что имеет в виду доктор, но теперь, кажется, догадываюсь.
В тот же вечер из Граца прибыл сын реставратора картин, угрюмый темноволосый парень. В повозке у него лежали два больших ящика с картинами. От нашего шлосса до Граца, столицы здешних мест, почти десять лиг, и всякий раз по прибытии путника из города все обитатели замка собирались в парадной, чтобы послушать новости.
Приезд сына реставратора наделал в нашем уединенном замке много шума. Ящики остались внизу, а гонец был передан на попечение слуг, накормивших его сытным ужином. Затем, вооружившись молотком, долотом и отверткой, он с помощниками спустился в парадную. Мы с живейшим интересом следили за распаковкой ящиков.
На свет одна за другой извлекались старинные картины, обновленные искусной рукой мастера. Почти все они представляли собой портреты и приобретены были стараниями моей матери, знатной дамы из старинного венгерского рода. Кармилла наблюдала за происходящим совершенно равнодушно.
Отец читал по описи названия картин, а сын реставратора вычеркивал соответствующие номера. Не могу судить о художественной ценности этих произведений, но были они, несомненно, очень старыми и довольно занятными. Я видела их, можно сказать, впервые, так как от времени они потемнели настолько, что до реставрации невозможно было разобрать изображения.
– В списке остался еще один портрет, – сказал отец. – В верхнем углу написано имя, насколько я сумел прочесть, «Марсия Карнштайн», и дата: «1698 год». Интересно, что из него получилось?
Я помнила эту картину: небольшого размера, фута полтора в высоту, почти квадратная, без рамы. Изображение скрывалось под толстым слоем пыли и копоти.
Сын реставратора с нескрываемой гордостью извлек картину. Портрет изображал женщину восхитительной красоты; она казалась пугающе живой. Мы отшатнулись: это была вылитая Кармилла!
– Кармилла, дорогая, вот так чудо! Это же ты, как живая, вот-вот заговоришь. Правда, красиво, папа? Смотри, даже родинка на горле точно такая же.
Отец рассмеялся и произнес:
– Да, сходство поразительное. – К моему замешательству, он был, казалось, совсем не удивлен; он быстро отвернулся и заговорил с сыном реставратора. Юноша, начинающий художник, неплохо разбирался в искусстве и очень толково судил о картинах, возвращенных к жизни его отцом. Я же, глядя на портрет, все больше и больше терялась в догадках.
– Папа, можно, я повешу эту картину у себя в комнате? – спросила я.
