– Ну ничего, я ему подрежу крылышки, – злобно чертыхнувшись, пригрозил Гайяр, затем продолжил более спокойным тоном: – Где она?
– Достаточно близко, чтобы обидеться на вашу неудачу.
– Так ей и надо, черт бы ее побрал. Господин прорицатель, вы правы. Тысяча благодарностей! Прощайте!
Полковник вытянул тощую шею, огляделся по сторонам и гордо удалился, покачивая медвежьим кивером.
Я попытался разглядеть таинственного оракула, сидящего в паланкине. Лишь один раз мне предоставилась возможность на мгновение заглянуть за занавески. Зрелище поразило меня. Как я уже говорил, оракул был одет очень богато, в китайское платье. Он был явно выше переводчика, стоявшего снаружи. Оракул низко склонил голову. Глаза его были закрыты, подбородок упирался в грудь, украшенную вышитой манишкой. Лицо с крупными тяжелыми чертами застыло в оцепенелом безразличии. Вся фигура оракула казалась преувеличенным повторением неподвижного медиума, поддерживавшего связь с бурным внешним миром. Лицо казалось красным, как кровь, однако я решил, что причиной этому был свет, пробивавшийся через алые шелковые занавески. Все эти подробности я ухватил одним-единственным взглядом: чародей быстро задернул занавеску, скрыв таинственного оракула от моих глаз. Круг возле паланкина освободился, и маркиз подтолкнул меня:
– Смелее, мой друг.
Я шагнул вперед. Поравнявшись с чародеем, как мы прозвали человека с черным посохом, я обернулся, чтобы проверить, слышит ли меня граф.
Нет, он стоял в десятке шагов позади, погрузившись в увлеченную беседу с маркизом. Последний, утолив, видимо, свое любопытство, завел разговор о чем-то не имеющем отношения к прорицателю.
Я облегченно вздохнул. Мудрец, похоже, без стеснения выдавал самые сокровенные тайны, а некоторые из моих секретов вряд ли пришлись бы по вкусу графу.
Я задумался. Мне хотелось проверить оракула. Человек англиканского вероисповедания был в Париже rara avis[13].
– Какова моя религия? – спросил я.
– Прекрасная ересь, – тотчас же ответил оракул.
– Ересь? И как же она называется?
– Любовь.
– О! Тогда, полагаю, я политеист и влюблен во многих богинь?
– В одну.
– Но, если говорить серьезно, – я попытался направить беседу в менее рискованное русло, – доводилось ли мне слышать сердечные признания?
– Да.
– Можете их повторить?
– Подойдите ближе.
Я склонился к паланкину.
Чернобородый мудрец задернул занавески и внятно прошептал слова, которые, как вы понимаете, я тотчас же узнал:
«Может быть, я больше не увижу вас, но никогда, никогда не забуду. Прощайте. Бога ради, прощайте!»
Я подскочил на месте. Если вы помните, это были те самые слова, что прошептала мне при расставании графиня.
Боже милосердный! Ну и чудо! Я готов был поклясться, что этих слов не слышал никто, кроме меня и дамы моего сердца!
Я вгляделся в бесстрастное лицо медиума. Казалось, он не осознавал, что слова, произнесенные им, могут заинтересовать меня; он даже как будто не понимал их смысла.
– Чего я хочу сильнее всего? – спросил я, едва шевеля губами.
– Увидеть рай.
– Что мне мешает?
– Черная вуаль.
Чем дальше, тем больше! Таинственный оракул был знаком с мельчайшими подробностями моего романа, о котором не догадывался даже маркиз. Да и сам я в маскарадном костюме и маске изменился так, что меня родной брат не узнал бы!
– Вы сказали, что я влюблен в единственную богиню. Отвечают ли мне взаимностью?
– Попытайте счастья.
Я заговорил тише и склонился к чернобородому мудрецу, чтобы тот не отвечал слишком громко.
– Любим ли я? – спросил я еще раз.
– Втайне, – был ответ.
– Сильно или не очень?
– Слишком сильно.
– Долго ли продлится эта любовь?
– Пока роза не сбросит листья.
Роза – еще один намек!
– Дальше – темнота! – вздохнул я. – Но до тех пор я буду жить со светом в душе.
– Светом фиалковых глаз.
Да, любовь – удивительная штука. Если это и не религия, как утверждает оракул, то уж по крайней мере что-то сверхъестественное в ней есть. Она распаляет воображение, будоражит рассудок и делает нас такими легковерными!
Случись это не со мной, я бы только посмеялся; но любовь овладела мною до глубины души. Она разожгла во мне кровь, затуманила разум, я был сам не свой!
Организатор ловкого трюка – если это и вправду был трюк – сделал мне жезлом знак удалиться. Я отошел, не спуская глаз со странного паланкина, окруженного в моем воображении завесой тайны. Вдруг чародей повелительно поднял руку, давая команду глашатаю с золоченым посохом.
Глашатай ударил посохом оземь и пронзительно возгласил:
– Великий Конфуций будет молчать один час!
