— Нет, Николай Иванович, — сказал Пыков, — давайте лучше переименуем в честь россиянца-иностранца площадь Тысячелетия, ведь она создана совсем недавно, а к Советской все привыкли, хотя и меня ее название раздражает. А кроме того, у нас в городе на видном месте стоит памятник нашим знаменитым землякам героям-стратонавтам Федосеенко, Васенко и Усыскину, поднявшимся в 1934 году на 22 километра, но погибшим. Давайте прилепим к этому памятнику и Демордье.
— Не годится, — возразил Волков. — Они же погибли, а этот живой, да еще с какой прытью от налога бегает. Нет, давайте лучше…
Вдруг распахнулась дверь и носом вперед ввалился сам Депардье. Уже прилетел! С ним был франкоязычный Дворкович, посланный как переводчик.
— Господа, — торжественно сказал высокий гость, а Дворкович перевел, — я обожаю вашу страну, ваших людей, вашу историю, ваших писателей… Я обожаю вашу культуру, ваш образ мышления, вашу водку и даже походку… Я очень люблю вашего президента Владимира Путина, и это взаимно. Россия— страна великой демократии, это не та страна, где премьер мог бы назвать ее гражданина жалким человеком. Слава России! Хотя французы трижды вторгались в ее просторы — в 1812 году, в 1855-м и в 1918 м. Мне стыдно за этих лягушатников.
— В одном пункте это не совсем так, — робко сказал Пыков, — наш нынешний премьер Медведев, когда недавно был президентом, назвать не назвал, но изобразил и представил всему народу по телевидению некоторых сограждан невыразимо жалкими людьми, например, Лужкова, мэра Москвы, и министра финансов Кудрина. И вышиб их с работы. А ведь вас никто ниоткуда не вышибал…
— Что за разговоры! — возмутился Дворкович. — Прекратить!
— Да, — сказал Волков, от волнения забыв русский и перейдя на мордовский, — Медведев такой, а вот Путин высоко чтит даже всех душегубов прошлого и современности — от Столыпина с его знаменитыми «галстуками» и Деникина с его ненасытной Грабьармией до Ельцина, расстрелявшего из танков Верховный Совет. Гуманизм нашего президента не имеет границ.
Дворкович от волнения тоже заговорил по-мордовски, все перевел.
— В России хорошо жить, — сказал артист, — у вас воздух хороший, а подоходный налог еще лучше — 13 процентов. Это одно из главных гуманитарных достижений вашей власти. За это ее обожают богачи и паразиты всего мира.
— Да, очень хорошо у нас жить, — подтвердил кто-то из троих опять на мордовском. — Особенно хорошо тем, кто имеет в год больше миллиона евро…
— Вот мой российский паспорт, — сказал Депардье, достав его из широких штанин. — Вручил лично ваш президент.
— Дайте-ка, мусье, — сказал Волков, от волнения перейдя на французский, которого никогда не знал. — Мерси. Пардон…
Взял паспорт, что-то там старательно написал и протянул Депардье со словами:
— Я вписал в ваш паспорт адрес предоставленной вам квартиры в новом доме на улице Маяковского, что рядом с центральной площадью. Это прекрасная квартира на двух уровнях в 13 комнат, как у столь же, как вы, знаменитой ныне Евгении Васильевой, живущей в Молочном переулке в Москве.
— Между прочим, — вставил Меркушкин, — Маяковский писал, что за границей при проверке документов советский паспорт чиновники всегда «берут, как бомбу, берут, как ежа, как бритву обоюдоострую», и даже — как «змею двухметроворостую». А ныне российский паспорт берут, как маленькую дрессированную мышку. Тем больше у вас оснований почти дословно повторить Маяковского:
Волков открыл ящик своего письменного стола, что-то взял оттуда и кинулся к Депардье.
— Месье, — сказал он на французско-мордовском, — вот ключи от вашей 13-комнатной квартиры. Сделайте милость, примите.
— Мерси, — буркнул дезертир и направился к выходу.
— Минуточку! — взмолился Волков, который, оказывается, все заранее уже приготовил. — Вот взгляните. Это мой указ о назначении вас министром культуры Мордовии.
— Пардон, — несколько замешкался залетный гость, — но я пока еще не тверд и в русском, и в мордовском языках.
— Какие пустяки! — взмолились все три чиновника. — У нас это принято. Вы думаете, что Сердюков тверд в военном деле, или Голодец — в медицине, или Чубайс хоть в чем-нибудь, кроме жульничества и вранья? А премьер, думаете, хоть что-нибудь понимает в том, что видит вокруг себя? Смотрит на великий Большой театр и говорит: «Это единственный бренд России».
— Хорошо, — сказал Депардье, — буду я вашим министром культуры. А сейчас мне некогда.
И улетел зачем-то в Швейцарию, потом— в Черногорию. Но тут стало известно, что его привлекают к суду за то, что в пьяном виде гонял по улицам Парижа на мотороллере и что его могут посадить, как пусек, на два года.
Нет никаких сомнений, что если это случится, «наши» каждую неделю будут носить ему передачи, отрывая от своих кремлевских пайков: черную икорку, балычок, осетринку под хреном…
