За полями снова шла сугубая пыль, но уже поплескивала вода — озерцо или небольшой пруд. Здесь, по-видимому, располагался скромный пляж нудистов: мальчики и девочки в количестве пяти-шести десятков резвились вне своих одежд, ели сладости, лупили по мячу и резались в бадминтон.
Я выбрал место, где пыль наиболее бескомпромиссно переходила в песок, разделся до плавок и улегся. Хорошенькая белокурая детка кинулась за воланом, который упрыгнул в мою сторону, мельком глянула на мои опознавательные знаки — и вдруг смущенно фыркнула, пытаясь прикрыться ладошками.
— Ой, учитель…
— Почем ты знаешь? — в мыслях я еще раз проклял знак трансферта и оказался, представьте себе, не прав.
— Камушек у вас драконий. Двумя цветами играет, огня и неба.
— Первый раз слышу. Вообще-то он памятка, хотя я и правда буду у кого-то из вас учителем. Только не бери себе в голову, воспитывать и перевоспитывать я вас пока не нанимался. И говоря по секрету, твоя попка — самое красивое, что я здесь повстречал.
Она зарделась. Румянец у нее был прелесть: по всему телу от лобика до пяточек. Сама она — тоже нет слов. Цвет лица — сливки с клубникой, волосы, прямые и пущенные вдоль по плечам, — липовый мед, глаза — горячие и томные, как две чашки крепкого кофе с ванилью. Фигура у нее была еще полудетская, точь-в-точь молочная сарделька, и не начала, в отличие от ее куда более скороспелых подружек, отливаться в женскую форму. А я… поймите меня правильно! Ни одной юбчонки с тех пор, как я захороводился с чудиком Сали, и весь этот аппетитный завтрак, этот горячий kafe complet, как говорят французы, и кофе в постель, как говорят свекрови молодухам, так и вертелся под носом моего Буриданова братца-осла.
— Я не знаю, как тебя зовут, — сказал я, решив, что измены моей братской дружбе от этого спроса, во всяком случае, не выйдет.
— Джанна. А вы — господин Джош, друг папы Френзеля, верно?
Она оставила всякое поползновение на свои нетленные прелести и присела рядом со мною на корточки.
— Друг — это с большим запросом. Скажем так — знакомый.
— Он вам хороший особнячок выдал. Запретный для нас.
— Неприбранный; а то приходи в гости, смотри кто угодно.
— Кто угодно — не надо. Только я. Хорошо?
Я кивнул. Такое вот получилось объяснение в любви…
От нее я учился самым разным вещам. По части секса моя лапочка была наслышана, и очень даже: местные поганцы постарались, когда десяти лет не было. Но в то же время — совершенно беззащитна и одним этим добилась от меня того, чего никто из моих былых приятельниц не мог: полной и безоглядной отдачи. И влюблен-то я в нее не был — заботился, как о доброй домашней животине, на большее она не тянула. Соображаловки ровно столько, чтобы проколоться и ребеночка заиметь, что блестяще обнаружилось через две недели с начала нашего знакомства. Малыш у нее, дурехи, естественно, получился не от меня, и все равно я поглядывал на ее невесть кем наполненное пузичко (было ему месяца три, как вычислила дошлая сводня Баубо) с отцовской гордостью. Может быть, это дитя, так обильно мною орошенное, родится не таким непутевым и краткосрочным, как все здешние?
И была еще пронзительная жалость. Когда она с ревом и великим унынием призналась, что брюхата, я было перестал тревожить ее чрево, чтобы не бередить плод. Так она вообразила, что я ревную или того хуже — брезгаю, и едва в петлю не полезла. Пришлось тогда, с бережением и опаской, сливаться во едину плоть, и было это мне как нельзя более приятно.
Из-за нее я заделался первоклассной поломойкой и поваром. Детка и раньше не желала мараться о тряпку и готовку и шуровать шумовкой и веником. «В кодле» жили на полуфабрикатах и частой смене носильного белья. Эта цивилизация недорослей обыкновенно сбивалась группами человек по двадцать, разного пола и одного возраста (последнее — чтобы никто не верховодил по воле своего крепкого кулака). Занимали дом, а что нужно бывало по хозяйству — тащили. Малявки — где поближе, отсюда и заклятья, которые накладывал шеф на движимость и недвижимость. У взрослых считалось шиком обобрать какую-нибудь историческую эпоху пострашнее и пошумнее — с войнами, мором, Великим Лондонским пожаром и наиглавнейшими географическими открытиями. Трофеи циркулировали по всем домам и городкам, которых было не так много: семь, по-моему.
О куполе ходило много сплетен и непроверенных слухов, хотя он был вполне весомой и даже доминирующей реальностью. Тот самый предмет о восьми сторонах и совершенно плоским верхом.