В отличие от этого почти 100 %-ного налогового стимула идет на создание номинального ВВП. Вместе с тем если принять во внимание отрицательное воздействие налогового стимулирования на частные капиталовложения, то бюджетный дефицит, скорректированный с учетом экономического цикла, «вытесняет» некоторую долю частных инвестиций в несельскохозяйственном секторе. В 2009–2013 гг. это явление «съело» почти одну четверть налогового стимула (см. пример В.1)[4]. Таким образом,
Долгосрочное влияние налогового стимулирования зависит от того, пойдет ли прибыль или поступление от стимула на капиталовложения (в дороги, исследования и разработки и т. д.), которые повысят почасовую выработку и уровень жизни. Сокращение налогового стимула, которое приводит к продуктивным капиталовложениям, также повышает почасовую выработку в частном секторе. Чистое долгосрочное влияние любого стимула на ВВП зависит от степени капитализации этого стимула и его вклада в рост основных средств бизнес-сектора страны, т. е. в рост производительности. Дефицитное финансирование некапитализируемых расходов на потребление не оказывает никакого влияния на будущий уровень жизни.
Налоговое стимулирование не безгранично. Правительству нужны денежные средства, например, чтобы выплачивать заработную плату и покупать оборудование. Таким образом, без привлечения долга планы по расходам нельзя выполнить. Однако финансируются не все экзогенные инвестиции. Без поддержки Европейского центрального банка Греция, Португалия и Испания, например, до начала осуществления прямых денежных операций в 2012 г. не могли полностью финансировать правительственные расходы. Процентные ставки, которые установились бы на рынках при отсутствии поддержки ЕЦБ, сделали бы эти расходы неосуществимыми[5].
Это, конечно, не проблема для США, у которых на момент работы с этой книгой была, по всей видимости, безграничная возможность продажи долговых инструментов с низкими процентными ставками. К тому же США могут заимствовать в своей собственной валюте. В других странах ситуация иная, как выяснилось сразу же после краха Lehman в 2008 г.[6].
[7]В последние годы дебаты о достоинствах капитализма сконцентрировались на фундаментальном допущении Адама Смита о свободных рынках, согласно которому действия людей, преследующих собственные интересы, порождают конкуренцию и, таким образом, обеспечивают развитие общества в целом1. Квинтэссенцией этой парадигмы является идея о саморегулировании рынков.
Хотя я всегда был и остаюсь приверженцем теории рыночного капитализма, на мой взгляд, участники рыночных отношений не всегда действуют рационально, исходя исключительно из собственных интересов. Как человек, воспитанный в недрах Уолл-стрит, я видел слишком много того, что мы сейчас называем инстинктивными склонностями, чтобы считать иначе2. Тем не менее несмотря на все минусы свободных рынков, их успех как в теории, так и на практике настолько очевиден, что все доводы в пользу альтернативной экономической системы оказываются неубедительными.
Я давно пришел к выводу, что отступления от рациональности и эффективности — часто являющиеся результатом инстинктивных склонностей — довольно редки и случайны, чтобы рождать нечто большее, чем экономический шум. Именно поэтому меня так потряс обвал 2008 г., который вряд ли можно назвать экономическим шумом. Более того, он демонстрирует пугающее сходство с такими историческими аналогами, как кризисы 1907 и 1929 г. Являются ли эти кризисы «шумом» или это системная склонность человеческой натуры? Изъян моего видения экономического мира проявился в неработоспособности одного из столпов стабильной рыночной экономики, который базируется на постулатах послевоенной науки, — рационального управления финансовым риском.
Как я отмечал в одной публицистической статье еще в начале кризиса, «те из нас, кто рассчитывал на то, что преследование выгоды кредитными институтами обеспечит защиту акционерного капитала, оказались в состоянии глубочайшего разочарования»3. Это событие заставило меня переосмыслить взгляд на важность инстинктивных склонностей. А после провала системы управления финансовым риском я пришел к заключению, что ужесточение требований к достаточности капитала сильно запоздало.
