Приключения вечно находят Муру в самых неожиданных местах. Вот и теперь, едва Мура Муромцева успела познакомиться с художником господином Закряжным, как ему прямо на глазах потрясенной девушки следователь Вирхов предъявил обвинение в зверском убийстве. После этого в Петербурге произошел ряд поджогов, причем покушались на здания, где висели картины работы Закряжного. Расследуя эти загадочные преступления, Мура спасает жизнь самой императрицы.
Он казался самому себе Клавдием в Эльсиноре – дерзнувшим ради власти, ради беспредельного могущества, пойти на преступление. И что с того, что в достижении желанной цели главную роль играет не коронованная особа, а невзрачная бедная девушка, с покрасневшими от бесконечной работы глазами? Только добравшись до нее, только уверив ее в тайной страсти, овладевшей им, только ответив на ее тайный замысел своим тайным замыслом, он мог сказать себе: «Да, я сделал все, что мог, для того, чтобы властвовать над моим миром».
Так бывает всегда! Когда перед человеком деятельным, безгранично талантливым, обладающим недюжинным умом встает грандиозная задача, обязательно находится на пути ее решения что-то мелкое, как соринка в глазу, и – увы! – грозящее свести на нет все титанические усилия, предпринятые во имя великого дела. Непредвиденные препятствия, мелкие трудности и преграды – справиться с ними вполне можно либо с помощью хитрости, либо связей, угроз, денег... Необязательно обагрять руки кровью... Но иногда выбора нет! А все потому, что эта бледная курица, эта провинциальная златошвейка оказалась чересчур любопытной...
О времена, о нравы! Петр Первый подарил Екатерингофский дворец, заложенный в память его морских побед, своей супруге Екатерине; во времена Елизаветы Петровны летняя резиденция приобрела первобытную пышность; полтора века чванливая русская аристократия кичливо демонстрировала свои богатство и великолепие в чудесном парке, на гуляньях избранных... Да они бы все в гробу перевернулись, узнав, что былая роскошь сменилась запустением, и их столь дорогие сердцу и тщеславию дорожки да полянки в конце девятнадцатого века возлюбил питерский фабричный мужичок. Много ли мужичку нужно? Травка-муравка, чтоб полежать брюхом вверх на палящей солнечной угреве, да «заведение» с вольным отпуском сиволдая и пивка, да красотки подоступней... Наверняка эта унылая Офелия выискивала в Екатерингофском саду себе принца, мечтала каким-то чудом свое счастие составить. Ну гуляла бы, зыркала бы глазками, перемигивалась со смазливыми парнями... Но зачем она потащилась во дворец?..
Он остановился на лестничной площадке и прислушался. В доме царила полнейшая тишина. Из-за плотно запертых дверей и оконных рам не доносилось ни звука – по счастью, глупая мастерица устроилась в домишке, который находится чуть в стороне от оживленных магистралей: ни тебе нежданных экипажей здесь не бывает, ни случайные прохожие сюда не забредут... Да к тому же ныне все от мала до велика, и богатые и нищие, слушают церковное пение в храмах, поклоны кладут, лбы истово крестят... Лучшего времени для его замысла не сыскать. Но все равно надо поторопиться – он рассчитывал, что дело займет две-три минуты.
Он нисколько не боялся, что его застигнут ненужные свидетели, в случае неблагоприятного развития событий он всегда может найти пристойное объяснение своего появления в квартирке мастерицы. Его здесь знают – и дворник, и госпожа Бендерецкая, пышнотелая похотливая домовладелица... Хитрая полячка завлекала его, бесстыдно пялясь и хихикая, жеманничая и отпуская игривые шуточки... Пришлось ему прикинуться, что он пылает ответной страстью. Артистизма ему не занимать. Она же свела его с чахлой, но много мнящей о себе вышивальщицей... И зачем он только подарил дурехе-вышивальщице кретоновое покрывало? После подарка Матильда обиделась, не могла скрыть ревности к своей жиличке, стала фыркать на него. Но где бы он еще смог найти такого ценного для него работника, как Аглаша? Беглая усмешка тронула его губы – возомнили, твари беспородные, что и они Человеки с большой буквы, что и они звучат гордо!
Он оглянулся на приоткрытую дверь только что покинутой им квартиры, помещавшейся в мансарде. Казалось, ему в спину кто-то смотрит, и взгляд этот тяжел и грозен... Но нет, в проеме двери виднелась лишь часть загроможденной одеждой прихожей. Тусклая электрическая лампочка была заключена в плафон, искусно изготовленный из пузатой, давно лишенной дна бутылки.
Даже сюда, на лестничную площадку, долетал запах праздничной снеди, укропный и смородиновый дух солений, уксусный аромат селедочки, посыпанной луком, сладкий запах ванили... «Пир во время чумы, – подумал он, прислушиваясь к зловещему безмолвию. – Излишняя осведомленность девушкам вредит. Однако их болтливость часто спасает положение. Как вовремя глупая курица дала понять, что видела эту вещь раньше».
