Секция Е в настоящее время опечатана — троих пациентов больше невозможно контролировать, они представляют опасность для остального населения Ковчега. Квадрант обезоружен, однако Временное правительство щедро снабдило его пищей, вода подается стабильно. Электроснабжение (за исключением вентиляции) отключено в целях приоритетности потребностей остальной части населения.
Рассматривался вариант вывода на поверхность, но его отвергли, учитывая опасность при взаимодействии с выжившими Наверху.
Все двери и люки задраены окончательно. Учитывая обострение состояния больных, не ожидается, что карантин продлится долго.
— Довольно иносказательный язык, — заметила я. — «Пациенты», видимо — заключенные. «Не ожидается, что карантин продлится долго» — в ближайшее время они умрут. Значит, писавшие ожидали, что сумасшедшие покончат с собой или поубивают друг друга.
— Думаешь, они единственные скрывали свои деяния за иносказаниями? — вспылил Дудочник. — Альфы поступают так и сегодня. Вспомни об «убежищах».
«И не только альфы», — подумала я, вспоминая, как сама укрывалась за словами, рассказывая Дудочнику и Зои про гибель Кипа. «Его больше нет». — сказала тогда я. И эти слова не содержали правды о его смерти. Чистые, аккуратные. Но не было ничего чистого и аккуратного в том, как безвозвратно изломанное тело лежало на бетонном полу, словно разбитое яйцо. Слова — лишь бескровные символы, которые в наших надеждах ограждали нас от действительности. Когда разведчики и вестовые Саймона скакали, чтобы собрать войска для сражения в Нью-Хобарте, они несли сообщение: битва, восстание, свобода. И ничего о вспарывающих кишки клинках или наполовину обугленных телах на снегу.
— Мы совсем не такие, как те люди из Ковчега, — возразила Зои. — Они похоронили своих больных заживо, заперли в секции Е. Несчастные или разорвали друг друга на куски, или умерли от голода.
— Они все были похоронены заживо, — возразила я. — Не только безумцы, которых заперли. Каждый в Ковчеге в конце концов оказался в подземной ловушке. Сначала у них закончился свет, а потом и еда.
— Хотя им больше повезло, чем выжившим на поверхности, — сказал Дудочник. — Выжившим пришлось пережить не только взрыв, но и Долгую зиму, и последующие суровые годы.
Тут не поспоришь. И поскольку у тех людей не было Ковчега, они не вели записей, и мы никогда не узнаем, каково им пришлось выживать на поверхности в первые десятилетия после взрыва. Много лет я слышала баллады о Долгой зиме. Барды пели о радиации, убивающей младенцев в материнских утробах. О детях, рожденных без ноздрей или рта, неспособных дышать и встречающих смерть в момент рождения. Детях, представляющих собой лишь массу плоти с несформировавшимися скелетами. Но мы не знали всего ужаса того времени. Даже истории, дошедшие до нас, были скукожены, как дети, родившиеся в те годы.
— Но почему они оставались в Ковчеге так долго? — удивился Саймон. — Более пятидесяти лет, если верить датам. Через пару десятилетий излучение стало вполне приемлемым для жизни — по их же собственным отчетам. Конечно, сложно было назвать жизнь на поверхности праздником, но тут все росло и восстанавливалось. Оставшимся в живых удалось размножиться. Эти люди могли бы выйти.
— Их пугал не мир Наверху, — заметил Дудочник. — И не излучение. Они боялись нас. — Он покосился на свое левое плечо, на котором не было руки. — Ты слышал, как нас называют альфы, а ведь они к нам привыкли.
Я слышала улюлюканье и шипение даже в стенах Нью-Хобарта в последние недели. Эти слова знакомы любому омеге: уроды, отбросы.
— Ты сам читал, — продолжил Дудочник. — Видел, как люди в Ковчеге спорили, есть ли смысл бороться с рождением близнецов. Они задумывались, стоит ли сохранять человечество с поголовной мутацией. Может, это показалось им хуже, чем если бы вообще все люди вымерли. Именно поэтому они остались там. Они прятались от нас. Или же боялись стать такими, как мы.
Я вернулась к кипе бумаг, исписанных узнаваемым почерком профессора Хитона.
— Не все в Ковчеге махнули рукой на людей на поверхности. Хитон продолжал писать о предотвращении рождения близнецов и доводах в его пользу. И не он один. — Я показала обращение, датированное двадцатым годом, в котором открыто утверждалось, что жители Ковчега не смогут размножаться и выживать под землей и что по крайней мере некоторые из них стремились помочь выжившим на поверхности.
— Этот человек, — сказала Зои. — Профессор, он писал…
— Это не имя. Многие в Ковчеге звались профессорами. Скорее всего, это какой-то титул, как советник. Он профессор Хитон.
— И он все это написал? — Она указала на стопки бумаги с его неразборчивым почерком.
— Да.
