Макаров: Да. А вот я думаю: а как вот в вашей практике? Ведь философ должен, просто обязан думать, ну не на ходу, что называется? Не на бегу он должен думать. А практика литературная, она требует как-то немного торопить жизнь. Вот у Вас нет какого-то внутреннего дискомфорта по этому поводу?
Кантор: А я и в писательстве думаю медленно, поскольку я никуда не тороплюсь. Я знаю, что все равно меня печатать не будут, а если будут, то случайно. Я уже с этим сталкивался много, я уже к этому привык, что, извините, нахально сошлюсь на Ницше, который говорил, что я знаю, что меня не читают, и читать не будут. Я знаю, что меня не печатали и если напечатают, то случайно. Так оно всю жизнь мою и происходило: печатали случайно. Могло валяться годами, какой-то текст, потом вдруг находился какой-то доброхот, который либо деньги на это давал, либо печатал. Поэтому я и в прозе никуда не тороплюсь, как и в философии никуда не тороплюсь. Скорее, даже приходится иногда к сроку писать, ну, я же еще профессор, и нужно, скажем, написать доклад к какому-то там сроку, поскольку все доклады мои в той или иной степени связаны с философскими проблемами. Ну, тут выручает профессионализм просто уже. Я профессионал, который может написать не на любую тему, разумеется. Опять же, на любую тему пишет халтурщик. У меня есть свои темы, свои проблемы, внутри которых я вращаюсь, варюсь, живу и там мне легко, там мне свободно. Скажем, русская философия, литература, культура XIX–XX вв. – это мое. Я там чувствую себя совершенно свободным. Я могу перейти от Толстого к Достоевскому, к Пушкину, к Лескову, Чехову, к Бунину и т. д. А также к Соловьёву, Чаадаеву, Бердяеву и т. д. Это все то, о чем я думал, то, о чем я писал, то, внутри чего я живу. Вот это странное ощущение жизни, вот здесь, может, опять же двудомность, двойная жизнь. Как всякий человек, я, конечно, живу и в быту, но чувствую себя и живущим внутри культуры этой.
Макаров: Это очень счастливое качество.
Кантор: Наверное. Я понимаю, что это как бы мой щит. Моя крепость, если угодно. Вот я ею защищен. Ну, опять же, пример литературный, как говорил Бальзак, побеседовав там о каких-то гламурных делах с дамами: «Вернемся к реальности. Что мне делать с Растиньяком?» Вот вернемся к реальности: что мне дальше писать о Толстом? Или о Достоевском.
Макаров: Я думаю, что в этом смысле и писателю вообще полезно быть немножко философом чтобы не поддаваться слишком злобе дня, грубо говоря. Вот мне понравилась ваша мысль, что, вот то ли в интервью высказана, то ли в вашей статьей какой-то, о том, что, в общем, вот такая прямая политизация она вредна художнику. Я все время в последнее время об этом думаю. Как угодно бы, оставайся гражданином, будь, но художественный текст – там должна быть другая мера свободы.
Кантор: Совершенно верно. Собственно, вообще это почти полностью, вот то, о чем вы говорите, подтверждает «Жизнь Арсеньева» Бунина. Он об этом, собственно, написал свое великое произведение. О том, как он, как художник, уходил от политики. Собственно, все его столкновения с русскими тогдашними диссидентами, скажем, условно говоря, народовольцами, народниками и прочее, которые требовали от него немедленного служения тому-сему. «На бой, на бой в борьбу со тьмой!» – не хочу, говорил он. Не хочу! Я не одноклеточное, а многоклеточные трудно вызревают, говорил Бунин.
Макаров: Еще вот один вопрос, на который мне хотелось услышать такое компетентное философское мнение, тем более что мне кажется, что это отчасти входит в круг ваших интересов. Знаете, я прочел у нашего соотечественника, давно уже американского гражданина, Бориса Парамонова. Культуролог, по-моему, очень высокого класса, я не знаю.
Кантор: Да-да.
Макаров: И у него есть такое эссе о Кареле Чапеке. Смысл этого эссе вот в чем: что Чапек обладал грандиозным талантом, равным, может быть, самым великим писателям мира. Но в силу того, что он принадлежал небольшой стране, очень культурной, очень благоустроенной, в политическом отношении очень благоустроенной демократической стране. И это как бы укрощало его талант, потому что талант всегда выбивается за пределы вот этой благочинное™ благоустройства в самом лучшем понимании. И вот мне кажется, что, может быть, в этом смысле ваша мысль об империи, о том, что империя, как ни относись к ней политически, но в культурном смысле она бывает конструктивной, что ли, плодотворной для писателя.
Кантор: Чрезвычайно, да. Думаю, что да. Я думаю, что Парамонов и прав, и неправ, поскольку Чехия была частью Австро-Венгерской империи.
Макаров: Ну, конечно, да.
Кантор: И это было очень важно. Не случайно там появился помимо политического Чапека и Кафка.
Макаров: Вот тогда они и появлялись, когда была империя!
