Так бы все и продолжалось, если бы не своевременный порыв ветра, изменивший его жизнь, причем тоже в буквальном смысле слова. Я имею в виду реальный порыв ветра. Ведь что такое ветер на самом деле? До сих пор он был для Мюррея тем же, что и для любого человека: воздушными массами, перемещающимися в атмосфере. Но после того, что случилось в то воскресное утро, ему стало казаться, что ветер — это что-то гораздо более глубокое, определяющее и значительное, возможно, дыхание самого Творца. Не таким ли образом передвигал он свои фигуры на доске — дуя на них? Событие имело место, как я уже сказал, в воскресенье, и это было такое светлое воскресенье, что оставаться дома было бы непростительным грехом, и весь Нью-Йорк вышел на улицы, чтобы как следует провести этот день, окунуться в него, насладиться им, почти беззастенчиво упиться его светом и ароматом. Даже Мюррей не удержался и, нарушив свое затворничество, подарил себе прогулку в сопровождении пса по Центральному парку, который выглядел особенно красиво, словно кто-то тщательно промыл листву на его экзотических деревьях и траву на бесконечных зеленых лужайках.
Не успев войти, он обнаружил, что в парке полным-полно людей, которым пришла в голову та же мысль, что и ему. Многие гуляли парами или компаниями, читали на скамейках, устраивали пикники на газонах или учили детей запускать воздушных змеев, и хотя Мюррей расхаживал между ними совсем иной походкой, словно слышал не такую музыку, как все остальные, не способный слиться с веселым и громкоголосым окружением, Этерно радостно носился вокруг, совершая беспечные прыжки и повороты. К удивлению хозяина, пес был готов приносить ему брошенные им предметы как обычная собака. Причем даже те вещи, которые он не бросал: принеся сперва веточку и камень, Этерно вдруг положил к его ногам красивый розовый зонтик. Мюррей поднял голову в поисках владелицы изящной вещицы. Вдалеке, на берегу искусственного озера он увидел нескольких девушек, сидящих на траве. Одна из них встала и теперь делала ему знаки, чтобы он подошел. У нее единственной не было зонтика, так что Мюррею было нетрудно догадаться, что порыв ветра вырвал его у нее из рук, и тот покатился по траве, став неудержимым искушением для Этерно. Мюррей выругался. Из-за этого зловредного заговора между ветром и его псом он должен будет подойти к девушке, чтобы вернуть зонтик, и, вероятно, даже заговорить с ней, что привело его в панику. Взволнованный, он зашагал по направлению к незнакомке, прочищая на ходу горло и лихорадочно перебирая в уме возможные вежливые фразы, чтобы не ударить в грязь лицом, когда дело дойдет до неизбежного разговора.
И по мере того как расстояние между ними сокращалось, а Мюррей нарочно шел медленно по мягкой траве, он вдруг начал подозревать, что девушка, чьи черты становились все более четкими, по-видимому, красива, хотя он и не мог сказать насколько, пока не приблизился. Только тогда он понял, что незнакомка не просто красива: в том, что она красива, не было сомнения, но в то же время было в ней что-то совершенно другое, такое, что, взглянув на нее, ты рисковал навсегда подпасть под чары ее загадочной красоты. Если приглядеться, в каждой из черт по отдельности не было ничего особенного — ни одна не соответствовала канонам эпохи: нос был слишком велик, глаза узковаты, да и цвет кожи был какой-то необычный, — однако в целом получался результат, от которого у любого дух захватывало. И тут с ним произошло то, что, как он думал, никогда не могло случиться: он влюбился. Или, по крайней мере, испытал, один за другим, все признаки, о которых столько раз читал в романах, рассказывающих о любви с первого взгляда, что всегда заставляло его с отвращением захлопывать подобные книги. У него болезненно заколотилось сердце, готовое выскочить из ставшей вдруг тесной груди, о стенки которой оно билось, как угодивший в капкан зверь; показалось, что собственное тело становится совсем легким и он уже не идет, а летит над лужайкой; цвета окружающих предметов сделались блестящими и яркими; даже ветер вроде бы треплет его волосы чрезвычайно осторожно и нежно… А когда Мюррей преодолел последние разделявшие их метры, он уже нисколько не сомневался, что в мире нет девушки прекрасней, чем владелица розового зонтика. Эта иррациональная преданность красоте незнакомки показалась ему первым симптомом — как внезапный насморк и слезящиеся глаза у аллергика — того, что его только что настигла внезапная любовь. Он остановился перед девушкой и застыл, словно в столбняке, забыв, что человек — это высшее существо, умеющее не только говорить, а еще ходить на двух ногах, и строить грандиозные сооружения, и открывать континенты, и возводить города, потому что в тот момент для Мюррея существовала одна-единственная способность человека: благоговейно восхищаться этой девушкой, следить за каждым ее вздохом — словом, пребывать в упоении оттого, что она существует на свете.
