Одно для меня несомненно: если документалист действительно намерен «проникнуть в мир с художественной целью», то в первую очередь он должен быть необычайно
В самом деле, какую щепетильность и осторожность мы подчас проявляем к животным, снимая их, готовы часами наблюдать, лишь бы не нарушить естественное течение жизни.
А к человеку?
Я хочу еще раз вернуться к проблеме дозволенности инсценировок в документальном кино, потому что именно здесь, как мне кажется, мы больше всего теряем и в достоверности и художественности, а стало быть, и в силе воздействия на зрителя.
Случайно мне довелось быть свидетелем одной «документальной» съемки. Приезжий кинооператор организовывал встречу детей со знаменитым человеком. Когда ребята приехали, этот «документалист», не отрываясь от камеры, скомандовал: «Нас здесь нет, встречайте! Так, так! Берите детей на руки, идите в дом… Хватит, опускайте!» А потом он вынес из квартиры половину мебели, чтобы освободить передний план, и опять скомандовал: «Чувствуйте себя как дома, нас здесь нет, играйте и разговаривайте с детьми!»
Самое удивительное, что все – и взрослые и дети – ему безоговорочно подчинялись, полагая, видимо, что только так и снимается документальное кино. Что получается в результате таких неуважительных кинонабегов, именумых порой «оперативностью», – известно: вместо людей на экране движутся их тени. И что непростительно – сплошь и рядом обедняются в подобных «репортажах» образы людей самобытных, ярких, выдающихся, которые в силу общественного интереса к ним, естественно, чаще других попадают в поле зрения кинокамер.
Почти двадцать пять лет снимали для кино Героя Социалистического Труда, депутата Верховного Совета СССР, основателя и бессменного председателя колхоза «Лачплесис» Эдгара Каулиня. Человек он удивительный, с романтической биографией, к тому же очень похожий на Жана Габена. В 1972 году вышла книга воспоминаний Каулиня «Будни не повторяются» – кем только не приходилось ему быть в молодости! Подпаском, батраком, пожарным, рыбаком, даже дрессировщиком лошадей в цирке. Он был артиллеристом в Гражданскую и командиром противотанкового орудия в Отечественную войну. А потом, по путевке ЦК, пришел парторгом в Лиелвардскую волость, где в сложнейших условиях послевоенного времени сумел сплотить вокруг себя местных крестьян, вовлечь в общее дело людей самых разных, даже враждебно настроенных в прошлом. Словом, Каулинь – самобытнейшая личность, наделенная, быть может, самым ценным талантом на земле – талантом объединять людей.
Так вот, когда мы с оператором Калвисом Залцманисом решились снимать киноочерк о председателе, кое-кто из коллег нас дружески предупреждал: мол, не ездите туда, там все обснято. Этот человек знает, как поставить свет лучше самого оператора, там вытоптанный луг, говорили нам.
И действительно: в киноархиве нашлись сотни метров пленки, отснятой в колхозе «Лачплесис». А вот, я бы сказал, уважительных кадров, в которых Каулинь предстал бы как личность во всем многообразии своей натуры, – таких было до обидного мало. В большинстве отснятых эпизодов явно проглядывала инсценировка. Он двигался, что-то делал, даже говорил, но при всем том очень мало напоминал того Каулиня, которого мы встретили в жизни. Не скрою, мы даже обрадовались этому, ибо поняли, что как человек Каулинь, в сущности, еще не открыт для экрана. Однако радость оказалась преждевременной.
После первой же съемки (киноразведки) выяснилось, что, видимо, от частого посещения репортеров у знаменитого председателя уже выработался определенный стереотип поведения перед камерой, так сказать, условный кинорефлекс. Существовали как бы два Каулиня: один в жизни, другой – для кино.
Известно, как трудно бывает приучить человека к кинокамере, но, очевидно, еще труднее отучить. Что было делать? Об использовании скрытых методов съемки нечего было и думать. Ни в поле, ни в правлении не скроешься. Да и не таков характер, чтобы с ним в прятки играть. Выход оставался один: приступить к длительной осаде.
Продолжая работать над сценарием, мы с оператором часто навещали председателя, иногда снимали, а улучив свободную минуту, рассказывали ему о тонкостях нашей профессии. Затем пригласили его на студию, показали фильм украинских коллег «Николай Амосов», свои работы – «Без легенд» и «Твой день зарплаты». Хотелось, чтобы председатель понял нас и оставался перед камерой самим собой, как это делали знаменитый хирург, профессор Комзин, директор завода ВЭФ Биркенфельд. Думаю, что Каулинь не обидится, узнав, как мы его «воспитывали».
Короче говоря, или председатель поверил в серьезность наших намерений, или мы ему просто надоели, – но он перестал нас замечать даже когда сердился на кого-либо. А когда пришла пора основных съемок, поселил киногруппу на все лето в строящемся поселке, рядом с правлением колхоза, назвав нас в шутку «дачниками». Но мы не обижались. Главное было достигнуто – мы стали своими.
