Когда часовня Святого Андрея сгорела, мое детство кончилось в одночасье. Мы с братом ходили туда играть, вернее, он ходил, а меня ему приходилось таскать за собой, мне было десять лет, и я от него ни на шаг не отходила. Часовню приводили в порядок с начала весны, она стояла в лесах, а на двери висел амбарный замок, потому что реставраторы оставляли там инструменты и рабочую одежду. Бри знал, где они прячут ключ: под большим куском розового туфа, украшающим клумбу с люпинами.
В день, когда случился пожар, мы пришли туда около полудня и застали в наших владениях чужака. На камне напротив часовни сидела девица в полосатом платье, похожем на тельняшку, ее раскрытый рюкзак стоял рядом, в руках был блокнот для рисования. Она весело посмотрела на нас и сказала:
— Все лучшее норовит оказаться закрытым или сломанным. Хотела сделать зарисовку фрески, а тут висит замок, как на сельской овчарне.
Я не помню ее лица, помню только рот: темный, как будто чернику ела, и вокруг губ немного размазано. Это частное владение, важно сказал ей Бри, сюда туристам нельзя, и она засмеялась и достала из рюкзака большое яблоко. Мы съели яблоко и предложили ей ключ от часовни за небольшое вознаграждение — могли бы и так дать, но нас обуяла какая-то внезапная жадность, к тому же весь день Бри говорил о перочинном ноже, увиденном в скобяной лавке.
Девица посмотрела на нас с пониманием и достала зеленую бумажку в пять тысяч лир. Знаете, кто этот парень, сказала она, потыкав пальцем в портрет на бумажке, это Беллини, он написал оперу
Она подмигнула нам, взяла протянутый братом ключ, накинула рюкзак на плечо и пошла к часовне. Мы подождали, пока она откроет ржавый амбарный замок, и вошли за ней. Она стояла у саркофага с мощами и разинув рот смотрела на фреску, в которой не было ничего особенного. На фреске была нарисована толпа народа на берегу озера и двое апостолов, стоящих на коленях.
Часовня была заставлена деревянными козлами, в ней приятно пахло скипидаром, на алтаре были брошены кисти и какие-то ножички, которые Бри тут же схватил, перебрал и презрительно отбросил, сказав, что они тупые. Потом он забрался на козлы и стал разглядывать фреску, как будто что-то в этом понимал; мне показалось, что девица ему нравится, и я расстроилась.
— Когда вы доберетесь до Рима и увидите капеллу Гирландайо, — сказала девица, не оборачиваясь, как будто разговаривала не с нами, — вы поймете, что здешняя фреска ничуть не хуже. Ее писал простой деревенский художник, а посмотрите на этих птиц! Их алые перья отражают нимбы апостолов, и птицы выглядят словно отверстия в небесах, понимаете?
Бри сделал два шага по перекладине, чтобы посмотреть на птиц, но задел банку с терпентином и с грохотом свалился вместе с ней прямо под ноги девице. Какое-то время он лежал там, надувшись, потом резко вскочил, схватил меня за руку и потащил к выходу. Терпентин разлился по полу, но там было так много стружки, что она впитала его, как будто толстый ковер.
Я не сразу поняла, что делает Бри, когда, привалившись к двери, он два раза повернул ключ, остававшийся в замке. Пусть раскошелится еще разок, сказал брат, наклонившись ко мне, а то воображает о себе. Щеки его покрылись красными пятнами, но он улыбался.
— Эй ты, слышишь? — Брат подошел к забранному решеткой окну часовни, просунул палец в ячейку и постучал по стеклу. — Когда надоест любоваться на птичек, положи под дверь еще бумажку с композитором. А лучше две. И тогда мы подумаем, не выпустить ли тебя отсюда.
Девица показалась за окном, она вовсе не выглядела испуганной.
— Хорошая шутка, — сказала она, — но ничего не выйдет. Сегодня рабочий день, и хозяева кистей и мастихинов скоро появятся. Никто не оставляет инструменты на ночь в часовне, куда легко залезают даже дети. Открывайте, я на вас не сержусь!
Замечание про детей заставило щеки брата вспыхнуть еще ярче, он возмущенно мотнул головой и потянул меня прочь. Мы ушли с поляны, спустились к морю и встретили там дружков Бри, у которых был баскетбольный мяч с автографом Рускони. Часам к четырем мы начисто забыли про девицу. Вернее, сначала забыли, а потом вспомнили — когда, лежа на диком пляже, услышали сирену пожарной машины, проезжавшей по дороге, прямо над нами.
От этого звука у меня похолодели ноги, до сих пор помню, как я вставала с песка и медленно шла к обрыву. Предчувствие несчастья душило меня, но брат и другие мальчишки спокойно поднимались впереди, хватаясь руками за пряди травы и каменные зубья.
