Во время своих беспрестанных охот первобытный человек не раз присутствовал при смерти животных, сраженных его сильной рукой. Этот быстрый переход живого, деятельного, подчас страшного существа в противоположное — мертвое, покойное, тихое, безвредное состояние — должен был также поражать дикаря. На вид как будто ничего особенного не произошло: две-три раны, нанесенные тем или другим оружием, — а животное вдруг остановилось, упало, стало судорожно биться и, наконец, замерло навеки.
Дикарь задумывается перед этим часто повторявшимся явлением, и целый ряд последовательных мыслей мог зародиться в его голове; сравнения, противоположения, аналогии и умозаключения могли породить целую цепь соотношений, а одиночество, таинственность окружающей обстановки, вечно работающая мысль могли только доразвить начинающееся представление. Нечто покидающее живое существо в момент его смерти и пропадающее наподобие тени, — быть может, подобно этой последней может возродиться снова таким же непонятным образом, как и исчезло, — вот что приходит прежде всего на ум первобытному дикарю. Мир духов невидимых и неосязаемых, но появляющихся и исчезающих, становится в представлении дикаря рядом с миром теней и неведомых звуков, — и целый мир отвлечений, мир идей и фантазий начинает представляться прогрессирующему уму человечества, складываясь впоследствии в системы верований.
Мы видели уже ту обстановку, в которой жил первичный насельник наших северных лесов, видели его самого и его семью, вольной мыслью нарисовали себе его жилище, его охоты, домашнюю жизнь и те первые изобретения, из которых постепенно складывалась основа высшей человеческой культуры. Мы нарисовали жизнь первичной и простейшей формы человеческого сообщества, когда оно состояло из простейшей семьи — всего из отца, матери и дитяти, когда оно не усложнялось еще введением взрослых детей, а с ними и сложностью взаимных отношений, — одним словом, ту первичную единицу человеческой ассоциации, которую можно назвать естественной семьей; из нее, как из кирпичей, сложились все позднейшие усложнившиеся сообщества людей — семьи, и роды, и поколения, послужившие в свою очередь краеугольным камнем высших и сложнейших человеческих ассоциаций.
Только с группированием человека в большие и сложнейшие общественные единицы, стал возможен быстрейший прогресс человеческой мысли и языка, выработка нравственных и общественных начал, приручение животных, появление сознательного культа, — одним словом, все то, что положило основание дальнейшей культуре.
Жар только что свалил. Дачники, прятавшиеся по своим дачным трущобам, выходили подышать свежим воздухом. Особенно много было публики на Муринском проспекте, около летнего клуба, где летние артисты давали спектакль. Я отправился в театр, чтобы в антрактах подышать свежим воздухом в клубном саду. В Лесном в жаркие дни и душно, и пыльно, а вечером поднимается самая предательская сырость. Это не значит, что Лесное хуже других дачных местностей в окрестностях Петербурга, — такая же сырость, духота и пыль везде.
Не помню, какая шла пьеса, но в один из антрактов знакомые указали на известного уже тогда путешественника, д-ра Елисеева, который гулял по аллее вместе с остальной публикой. Я читал его статьи в «Вестнике Европы» и как-то было странно видеть этого смелого исследователя далекого Востока в каком-то Лесном, которое ни в географическом, ни в этнографическом, и ни в каком вообще отношении не замечательно. Через минуту мы были представлены друг другу и сидели на садовой террасе.
— Я никак не ожидал вас встретить именно здесь, — удивлялся я, по привычке наблюдая нового человека. — Даже как-то странно…
— И я тоже удивляюсь, что встретил вас в Лесном. У меня здесь постоянное местожительство…
— Да? А я нанял здесь дачу.
— Как дачное место, Лесное, пожалуй, неудобно. Очень много летом набирается публики, а мы начинаем жить, когда дачники разъедутся, т.-е. поздней осенью. Главное удобство — безусловная тишина, а это самое важное при работе.
По своей наружности д-р Елисеев ни чем особенным не выделялся. Среднего роста, белокурый, с серыми глазами, с русским лицом — и только. Он был одет в белый военный китель и походил на армейского офицера. На первый взгляд несколько поражала торопливость его движений и какая-то особенная быстрота взгляда, точно он постоянно куда-то спешил.
