I. Море, как ты видишь, большое и на нем острова; клянуся Зевсом, это не Лесбос, не Имброс или Лемнос, но их целая куча и они маленькие, как какие-нибудь на море деревни, загоны что ли иль стойла. (2) Первый из них с отвесными берегами, крутой и самою природой как бы обнесенный стеной, высоко поднимает свою вершину, как трон всезрящего Посейдона; с него стекает вода и делает влажным остров, который своими горными цветами питает пчел. II. Эти цветы любят рвать и нереиды, когда они, играя, веселятся на море. (3) Второй остров – низкий и с хорошей землею; его заселяют совместно рыбаки и крестьяне, живущие меновою торговлей, обмениваясь одни плодами земли, другие – тем, что в море поймали; Посейдону они воздвигли статую в виде земледельца с плугом и запряжкою, чтобы показать, что урожай земных плодов они будут приписывать ему; чтоб Посейдон не очень походил на земного бога, к плугу прибавлена корма корабля, и он режет землю, как бы плывя. (4) III. Соседние с ними два острова некогда были одним, но море, посредине его разорвав, отделило часть его проливом, шириною в реку; это, мальчик, ты можешь понять и из картины: по трещине острова ты видишь сходные очертания берегов; они как бы совпадают друг с другом, и их углубления вполне подходят к их выступам. То же самое было некогда также в Европе, в Фессалии у Темпейской долины: землетрясения, заставив ее разойтись, дают нам возможность по очертанью расщелины видеть прежнее соответствие гор. Еще и теперь заметно, где находились выступы скалы, так как они соответствуют углубленьям в противоположных скалах, и совершенно ясны следы того леса, который при разрыве скал естественно должен был за ними последовать; еще и теперь остались места прежних деревьев. Мы должны считать, что и с островом случилось то же. Над этим проливом переброшен мост, так что благодаря ему этот остров кажется как бы одним. IV. Люди плывут под этим мостом, другие едут по нему на повозках. Ты видишь, как движутся здесь и пешеходы и моряки. (5) Этот же остров, мальчик, ближайший, должны мы считать за чудо: весь он внутри горит огнями; они заливают все складки и расщелины острова, и по ним, как по трубам, огонь вырывается кверху, образуя страшные потоки лавы, а от них текут огромные реки огня; впадают в море они и на нем образуют волненье. Кто по этому поводу хочет предаться научным исследованиям, тот узнает, что этот остров состоит из асфальта и серы, которые под влияньем воды смешиваются и загораются с огромным количеством пара, извлекая из моря то, что возбуждает материю. Живопись же, которая столь охотно использует образы поэзии, приписала острову такое сказанье: будто бы некогда ударом молнии был сброшен сюда какой-то гигант, но так как он никак не мог умереть, то на него был наброшен этот остров, вроде темницы; однако гигант все еще не уступает; даже находясь под землей, продолжает бороться и с угрозами выдыхает этот огонь. Говорят, что так же поступает в Сицилии Тифон, здесь, в Италии, Энкелад[152]; целые материки и острова давят их еще не умерших и все умирающих. Если ты, мальчик, посмотришь на вершину горы, то сможешь представить себе, будто присутствуешь при этой битве; то что там вырисовывается, это Зевс, который бросает в гиганта свои молнии; последний ослабел уже от борьбы, но еще полагается на помощь земли, хотя сама земля чувствует себя изнуренной, так как Посейдон не дает ей покоя. IVa. Всю эту картину художник покрыл густым туманом, чтобы все описанное казалось происходящим давно. (6) А вот на этом холме, окруженном морем, обитает дракон,[153] думаю, страж некоего клада, который лежит под землей. Говорят, что это чудовище особенно любит золото, и все что увидит из золота, очарованное им, его бережет; так было с руном, которое находилось в Колхиде, и с яблоками Гесперид; так как они казались золотыми, то два дракона, их присвоив себе, хранили их вместе, глаз не смыкая. Потому-то, мне кажется, дракон в храме Афины, еще теперь живущий в Акрополе, любит афинский народ за золото, из которого они сделали себе цикад для украшения своих голов. V. Здесь же сам дракон золотой: он поднимает голову из своей норы, беспокоясь за находящийся под ним клад. (7) Покрытый плющем, тисовыми деревьями и виноградом, этот остров говорит нам, что он посвящен Дионису, что сам Дионис сейчас в отсутствии и где-нибудь на материке справляет свои священные праздники, а тайны служения здесь поручил Силену; и вот эти святыни тут нарисованы: кривые кимвалы, опрокинутые золотые кратеры, еще теплые флейты и тимпаны, только что замолчавшие; Зефир как бы хочет поднять с земли эти оленьи шкуры, а змеи одни обвились вокруг тирсов, другие ж, заснув от вина, позволяют вакханкам собой подпоясываться. (8) Из виноградных гроздьев некоторые уже в полной зрелости, другие еще только потемнели, иные, как ясно можно видеть, недозрелые, а у этих развертывается лишь цвет и листва; так мудро устроил Дионис сроки созревания гроздий, чтобы всегда можно было собирать виноград. И так заплелись виноградные лозы, что их гроздья, спускаясь со скал, над морем нависли; прилетая сюда, их клюют и морские и земноводные птицы: Дионис дал всем виноград на общую пользу, всем, кроме одной лишь совы; ей одной он не позволяет клевать виноградные гроздьи, так как она у людей отбивает охоту к вину: если ребенок съест яйцо совы,[154] он навсегда получает отвращение к вину, сам уж не может он пить и пьяных боится. (9) Ты же, о мальчик, настолько ведь смел, чтоб не бояться даже этого Силена, стража острова, хоть он и пьян и пристает к вакханке; она же его не удостаивает даже взглядом, ибо, влюбленная в Диониса, она в мечтах создает себе его образ и видит его пред собою, хотя его нет. Выражение глаз у вакханки хоть и неземное, но не чуждо оно любовных мыслей. (10) VI. Природа, создавшая горы, создала здесь и этот остров, покрытый густым лесом; много здесь высоких кипарисов, сосен и елок, а также дубов и кедров. И эти деревья написаны здесь с их характерными чертами. На острове в местах, богатых дичью, охотники ищут следов кабанов и оленей, вооружившись одни копьями, другие же луками. Кто храбрее из них и хочет вступить в рукопашный бой со зверями, несет боевые ножи и дубины! По лесу расставлены сети, чтоб зверь в них запутался и чтобы его связать, а эти – чтоб удержать его в беге. Одна часть зверей уже поймана; другие еще борются, а эти подмяли под себя охотника, хотевшего их поразить; руки всех юношей заняты работою; вместе с криком людей поднимают свой лай и собаки, так что можно сказать, что само эхо участвует в шуме охоты. А вон там дровосеки, подрубив топорами, валят крупные деревья: один из них поднял топор для удара, другой уже нанес его, третий же точит топор, затупившийся от частых ударов; этот прикидывает взглядом сосну, соображая, годится ль она на мачту для корабля, а тот рубит для весел молодые, прямые деревья. (11) VIа. Смотри дальше: отвесные скалы, около них целая стая гусей-нырков,[155] посредине же – птица. Все это здесь нарисовано вот почему. Люди охотятся на нырков, клянусь Зевсом, не из-за их мяса, ибо оно черное и вредное; даже голодный не станет есть их мяса; охотники поставляют их желудок врачам – «детям Асклепия»,[156] так как тем, кто его съест, он возвращает аппетит и облегчает пищеваренье. Крепко спят нырки, их можно ловить со светом, поэтому на них и охотятся ночью с факелами. В виду этого они берут на службу себе птицу кеикса-зимородка, уделяя ей за это часть своей добычи, чтобы она стерегла их и о них заботилась. Кеикс же, хоть и морская птица, но глуп, ленив и неспособен к охоте; что же касается сна, имеет большие достоинства и спит очень мало. Поэтому он и сдает им свои глаза, можно сказать, в аренду. Когда нырки улетают за добычей, добывая себе пропитанье, он домовничает возле их скал, они же, возвращаясь вечером, приносят ему десятую часть всего того, что они наловили, и спят уж спокойно возле него, он же не спит и сон никогда не может его победить, если они сами того не пожелают. Как только он заметит приближенье какой-либо опасности, он начинает кричать громко и пронзительно, они же, поднявшись по этому знаку, спасаются от опасности, поддерживая своего охранителя, если во время полета он от усталости начнет отставать. Здесь, на картине, он стоит на своем посту, оглядывает нырков, сторожа их. Тем что стоит он здесь между птицами, можно сказать, он похож на Протея[157] между тюленями, а тем что не спит он, он превосходит Протея. (12) VII. Теперь, мальчик, мы сюда пристаем; как имя этому острову, я не знаю, но по-моему его можно было назвать золотым, если не напрасно поэты изобрели такое название для всего прекрасного и удивительного. Величина его такова, что на нем отлично мог бы расположиться небольшой дворец. Никто на нем не будет ни пахать, ни разводить виноградников, источников же на нем – изобилие; из них одни текут чистые и холодные, а другие горячие. Некоторые столь многоводны, что изливаются даже и в море. Что до горячей воды, то кипящие ею источники, волнуясь, катят ее, выливаясь и кверху выплескиваясь как будто из большого котла, и вокруг них расположен весь этот остров. Чудо появления этих источников нужно ли считать происходящим от земли или приписать его морю, об этом рассудит вот этот Протей: он идет, чтобы решить недоумение вещим словом своим. (13) Мы же посмотрим сооружения этого острова. На нем находится в миниатюре как бы копия прекрасного и богатого города, величиною в один дом; в нем живет и воспитывается царственный ребенок,[158] и этот город служит ему игрушкою. Тут есть театральные здания такой величины, что могут вместить и его и сотоварищей его игр; выстроен тут и гипподром, достаточный для того, чтобы на нем устраивать скачки на мелитейских собачках[159]: мальчик сделал их лошадьми, запрягая их парами в колесницу, а возницами будут у них обезьяны, которых мальчик считает своими слугами. (14) А этот заяц, поселенный, думаю, здесь только вчера, сидит на пурпурном ремне, как собака, но ему не нравится быть на привязи, и хочет он освободиться при помощи передних своих лапок. Попугай и сойка в клетке поют, как будто сирены, на острове: эта поет то, что умеет, а первый – то, чему подражать научился.
