(1) Мой рассказ хочет дать истолкование еще и другой святыни искусства. Не назвать «святынями» такие творения искусства было бы противно божественной воле. Это – Эрот, созданье Праксителя, сам живой Эрот, цветущий и юный, с луком и крыльями. Медь дала форму Эроту, великому и властному богу, и сама его власть испытала: она не могла вполне оставаться простой медью, как прежде, но сама уже стала Эротом. (2) В этой статуе ты мог увидеть, как медь чудесно превращалась в прекрасное нежное тело; одним словом – искусству было достаточно собственной силы, чтобы выполнить все, что ему нужно. Будучи нежным, он не отличался изнеженностью; так как кожа имела цвет меди, он казался цветущим прекрасным загаром. (3) Хотя в данный момент он был неподвижен, он готов был, казалось, тотчас проявить способность движения, и несмотря на крепкую подставку, казалось, что силу имел он взлететь на небо. Был он веселым, исполненным смеха; из глаз у него излучался огненный, но ласковый взгляд и можно было увидеть, как медь подчинялась чувству, с охотой, легко допуская в себе воплотить выражение смеха. Он стоял, наклонив к голове кисть правой руки; другой же рукой он свободно лук поднимал, тем самым передвинув центр тяжести своей позы несколько влево; выставив чуть вперед левую часть бедра, он таким округлением придал легкость ему, преодолев природную жесткость меди. Голову ему осеняют густые прекрасные кудри, блестящие юной красой. (4) Изумительным было это творение из меди; кто смотрел на него, казалось тому, что, навстречу ему поднимаясь, излучался из концов волос красноватый цвет; кто же касался его, мог думать, что волосы перед ним поднимались. Казалось, вот-вот тронет он мягкую массу. (5) Когда я смотрел на это творение художника, я не считал совсем невозможным, что и Дедал создал хоровод, который мог двигаться сам, и в золото вложил жизнь он и чувства. Ведь мог же Пракситель в образ Эрота вложить чуть ли не разум и искусством заставить казаться, что, будучи медным, он все ж рассекает крыльями воздух.
(1) Возле источника стояла статуя индийца; это был дар, посвященный нимфам. Индиец был сделан из темноватого камня, подходя к природному цвету кожи этого племени. У него были волосы пышные и слегка волнистые, не совсем блестящего, чисто черного цвета, но на концах они спорили с цветом тирийского пурпура; как будто соседние нимфы за ними ходили и их увлажняли. С корня волосы были чернее, а к концам становились пурпурными. (2) Цвет же глаз у него был другой по тону, чем цвет камня: вокруг зрачков камень был белой окраски, так как здесь глыба камня шла с более белой прослойкой; так и в природе индийцы имеют здесь тело светлее. (3) Он был пьян и почти уже терял сознание, но то, что он пьян, цвет кожи на камне показать нам не может. Не было средств у него покрыть щеки румянцем, так как темный цвет кожи скрывал опьяненье. Но его состояние выражалось всей позой; нетвердо, как бы танцуя, стоял он, не умея на ногах крепко держаться, шатался и готов был упасть на колени. (4) И эта статуя как будто качается, видно по ней, что от опьянения земля уходит у нее из-под ног. Этот образ индийца не выражает никакой привлекательной нежности, и внешность его не обладает особою прелестью; в нем только было одно – точная передача строения тела. Он не был ничем прикрыт и весь обнажен, так как тело индийцев обычно привыкло спокойно переносить сжигающий жар лучей солнца.
