Конечно, имеет смысл взять интервью у публичной персоны, чтобы услышать то, чего не говорилось никому; но нет никакого смысла спрашивать у автора, о чем он написал в только что опубликованной книге. Прежде всего потому, что читатели еще с ней не ознакомились и, следовательно, диалог о предмете, им не известном, ничего не дает; во-вторых, потому, что автор, чтобы сочинить свою книгу, долго над ней работал и предполагает, что выразил себя на ее страницах наилучшим образом, в интервью же он говорит спонтанно, не имея возможности подумать, и поэтому ответ часто получается неудачным. Ничего не поделаешь: газета уверяет, что без интервью ни фотографию поместить, ни рецензию напечатать (правда, газета оказывается порой так счастлива, заполучив интервью, что забывает о рецензии).
Чтобы лучше объяснить читателям, как это происходит, вообразим, что в редакции еженедельника становится известно, что Алессандро Мандзони только что опубликовал «Обрученных». Редактор отдела культуры бежит к главному редактору, чтобы сообщить: газета-конкурент заказала статью о Леопарди, хорошо было бы заказать профессору де Санктису разбор нового романа. Главред приходит в ярость: «Какой еще де Санктис и де Грешникс! Он настрочит десять страниц, которые никто читать не будет! Интервью, интервью у этого Мандзони надо брать! Нужна прямая речь! И прежде всего, сделай так, чтобы он сказал то, чего от него ждут – зачем пишет, что думает о смерти романа, в таком духе. Что-нибудь ударное – на страничку, не больше!»
Ударное интервью получается такое:
Влюбленные хотят пожениться, сначала кажется, что ничего не выйдет, потом – что выйдет…
Не только. Еще там есть Провидение, Зло и чума…
На инфаркт одной страницы хватит.
А что мне еще делать? Мешки ворочать?
Знаете, мы, художники, следуем зову сердца, а у сердца бывают соображения, которые недоступны воображению.
Нет. У сердца бывают соображения, которые недоступны воображению.
Ну, как вам сказать… я всегда об этом думаю. Ведь «думать» – это значит жить, когда я думаю, я чувствую себя живым…
Думаю, следовательно, существую.
Потому что гимн на Пятидесятницу я уже написал.
Я только что этот закончил, дайте вздохнуть!
Ну… чтобы ее читали, чтобы она нравилась…
Главред читает интервью: «Это бомба, точно говорю! Сделаем заголовок на четыре колонки и вынесем самые острые слова, особенно эту вот последнюю фразу: “Признание Мандзони: забудь про Пятидесятницу, я припас тебе бестселлер!”»
Такова теперь тенденция. И не только в Италии. Так что у людей, которые занимаются тем же ремеслом, что и я, письменный стол зачастую ломится от факсов, умоляющих об интервью. Хорошо еще, что есть автоответчики, принимающие на себя предательские звонки – кто-то желает знать «по горячим следам» твое мнение о каком-либо событии, которое только что произошло в мире. Конечно, у всякого ответственного человека есть и должно быть хоть какое-нибудь мнение обо всем происходящем, но иметь мнение о чем-либо – не обязательно значит иметь оригинальное мнение. Я, например, твердо убежден, что убивать детей нехорошо, но считаю бестактным, когда кто-то звонит мне, чтобы узнать, что я думаю о библейском избиении младенцев. Я также считаю, что нехорошо убивать взрослых; но если я позволю себе это уточнение, мне припишут мнение, что о детях, в сущности, не надо слишком беспокоиться.
